Константин Ситников

Старик Харон

Мы спускались все глубже и глубже  под  землю.  Казалось,  пещере  не
будет конца. Неровный, шероховатый свод нависал низко над  головой,  давил
своей близостью. У меня колени слабели от одной только мысли о том,  какая
мощь и тяжесть сконцентрированы тысячелетиями в этих толщах горных  пород.
Грунтовые воды просачивались сквозь пористый известняк,  в  дальних  углах
гулко  капало.  Камни  под  ногами  были  покрыты  студенистой  слизью,  и
следовало быть очень осторожными, чтобы не поскользнуться и не  упасть  на
крутом спуске. Это было настоящее нисхождение в преисподнюю.
     Трое суток тащились мы к этой пещере  по  совершенно  незнакомой  мне
местности, переправляясь вброд  через  своенравные  речушки  и  карабкаясь
вверх по текучим осыпям. Всю дорогу брат был молчалив и мрачен.  И  только
когда мы взобрались на каменистую площадку перед узкой, кривой трещиной  в
скале, на западном склоне Южного Урала, он рассказал мне все.  Но  говорил
он так, словно обращался не  ко  мне,  а  к  самому  себе.  На  губах  его
проступала едва приметная улыбка, однако и улыбался  он  не  тому,  о  чем
говорил, а каким-то своим потаенным мыслям.
     "Это удивительный старик, - с восхищением рассказывал брат. -  Лысый,
как задница. И вся голова у него покрыта этакими  коричневыми  старческими
пятнами. Он совершенно глух, и я ни разу не слышал, чтобы он произнес хоть
слово. Когда я заговариваю с ним, он только ухмыляется в ответ.  И  ты  бы
посмотрел, какой довольный у него при этом бывает  вид.  Он  скалит  серые
беззубые десны, а мне так и кажется, что вот сейчас он протянет скрюченную
руку и погладит меня по волосам. Знаешь, как я его  называю?  Харон.  Что,
говорю, Хароша, хреново тебе тут? Но он только улыбается  -  улыбается,  а
глаза у самого мутные, как стоячая вода. И, Господи, грязный-то он  какой,
зарос весь. И не борода у  него,  а  этакая,  знаешь,  белесая  щетина  по
щекам...  Я  думаю,  это  какой-нибудь  отшельник:  раскольник   или   еще
что-нибудь, хотя я никогда раньше не слыхал, чтобы раскольники прятались в
таких пещерах. Живет он в каменной  халупе  на  берегу  широкой  подземной
реки, над которой стоит сплошной  туман;  у  него  есть  лодка,  настоящая
лодка, огромная и черная. И тяжелая, как  будто  тоже  из  камня.  Я  было
попросил его перевезти меня  на  другой  берег.  Сначала  он  не  понимал,
склабился добродушно. Тогда я объяснил руками и гляжу, дошло  до  старика:
помрачнел вдруг, склабиться перестал и в халупу  свою  убрался...  -  Брат
замолчал, а потом проговорил переменившимся голосом: - Но я  все  же  хочу
посмотреть, что там такое,  на  том  берегу.  И,  кажется,  я  нашел  одно
средство... уж теперь-то он не сможет мне отказать..."
     Он резко поднялся: "Ну, с Богом, что ли?"
     И вот теперь брат молча шел впереди, освещая тесные стены  фонариком,
круглое желтое пятно скакало из стороны в сторону, повторяя его  движения.
И неожиданно оно соскользнуло со стены в провал, рассеялось в  пустоте,  а
затем прочертило резкую дугу  и  ударило  мне  в  глаза.  Я  отвернулся  и
заслонил лицо ладонью, в глазах у меня запрыгали разноцветные пятна.  Брат
торопливо опустил фонарик, а потом совсем выключил его.
     Мы стояли в огромной каменной полости, своды которой исчезали  далеко
наверху;  справа  величественно  текла  подземная  река;  молочный   туман
покрывал ее непроницаемой  завесой;  от  черной  воды  тянуло  пробирающей
насквозь сыростью. На берегу, возле зловещего красного костра, скрючившись
и протянув к огню руки, сидел пещерник.
     Заслышав  наши  шаги,  он  поднял  голову  -  увидал  брата,  беззубо
ухмыльнулся и, торопливо поднявшись, заковылял к нам. Это был древний,  но
еще крепкий старик. На его  плечах,  обнажая  выпирающие  ключицы,  висела
рваная мешковина с дырами  для  рук.  Голые  руки  и  торчащие  ноги  были
жилистыми и необыкновенно тонкими. Он стоял перед нами, любовно  глядя  на
брата и словно бы совсем не замечая меня.
     - Скучал без меня, Хароша? - ласково  проговорил  брат,  тоже  так  и
умывая его взглядом. - А я тебе гостинца принес. Пожрать  я  тебе  принес,
Хароша. Любишь пожрать-то? Лю-бишь, по глазам вижу, что любишь.
     Мы подошли к костру, и брат начал выгружать одну за другой из рюкзака
банки с тушенкой, буханки хлеба.
     - Счас закусим  перед  дорожкой,  -  говорил  он,  вскрывая  банку  с
говядиной карманным ножом и  густо  накладывая  на  краюху  черного  хлеба
влажно поблескивающие куски. - Держи, - он протянул горбушку старику,  тот
осторожно принял ее в ладони, понюхал широкими  ноздрями  и  вдруг,  легко
вскочив на  жилистые  ноги,  проворно  побежал  к  видневшейся  неподалеку
хижине, сложенной из каменных обломков.
     - Куда это он? - спросил я.
     Брат пожал плечами. Вскоре старик вернулся, но уже с пустыми  руками.
Так же проворно он уселся на свое место  и  снова  преданно  уставился  на
брата. Серые его, как вареная резина,  губы  были  растянуты  в  довольную
ухмылку.
     - А у меня для тебя еще кое-что есть,  -  преувеличенно  громко,  как
глухому, сказал брат, вытирая рот и доставая что-то  из  кармана  брюк.  -
Взгляни-ка, - он взял левую руку старика и горстью согнул  ему  деревянные
пальцы, которые тотчас распрямились.
     На темной ладони старика  лежал  еще  более  темный  тяжелый  кружок.
Некоторое время старик непонимающе смотрел на него с  застывшей  довольной
усмешкой на мертвых губах,  затем  его  ухмылка  стала  слегка  натянутой,
словно бы выразив недоумение. Медленно, медленно пробивалось  понимание  в
мутных, давно умерших глазах. Улыбка  сошла  с  его  лица.  Старик  поднял
взгляд на брата. Но теперь в них не было  и  следа  былой  ласковости  или
любопытства. Они были неподвижны и непроницаемы, как  камни.  И  они  были
холодны, как вечность или священный долг. Он сжал ладонь и, поднявшись  во
весь рост, пошел к лодке. Неожиданно он показался мне огромным  и  могучим
со спины, его густая черная тень от костра выросла неимоверно впереди него
и первой достигла лодки, вскарабкалась через ее высокий борт  и  затаилась
там, поджидая брата.
     И брат, как завороженный, пошел за ней следом.
     - Что ты ему дал? - крикнул я, чувствуя ватную слабость во всем теле.
     Брат на мгновение остановился, непонимающе поглядел на  меня  -  так,
словно видел впервые, - смутное воспоминание тенью  проскользнуло  по  его
лбу, он неуверенно поднял руку, словно бы для того, чтобы ухватить его, но
остановился  на  полпути  и  с  таким  же  недоумением  поглядел  на  свою
приподнятую руку.
     - Что ты ему дал? - повторил я в отчаянии, и это на мгновение  вывело
его из замешательства.
     - Обол. Просто медный обол, - ответил  он  торопливо  и  поспешил  за
стариком.
     Он помог ему столкнуть тяжелую лодку в воду и запрыгнул в нее следом.
     - Эй, - крикнул я и побежал к ним. - Я с тобой.
     Но брат только нетерпеливо махнул рукой.
     На лодке не было весел, и старик не сделал ни одного  движения,  -  и
все же она, словно бы сама по себе, отчалила от берега и поплыла в  густой
туман. Последнее, что я увидел, - это широкая неподвижная  спина  старика,
сидевшего на корме: когда брат исчез в тумане,  она  еще  некоторое  время
темным пятном виднелась далеко впереди. Потом пропала и она.
     Я остался один. Я вернулся к костру и стал ждать.
     Ожидание становилось тягостным. Угли  в  костре  уже  едва  тлели,  а
черная речная  гладь,  охваченная  туманом,  оставалась  пустой.  Я  начал
думать, что больше никогда не увижу  своего  брата.  Неожиданно  в  тумане
появилось темное пятно. Ну, слава  Богу,  это  была  лодка!  Я  вскочил  и
подбежал к самой воде, напряженно вглядываясь в туман. Лодка приближалась.
И точно так же - сначала  я  увидел  широкую  неподвижную  спину  старика,
сидевшего  на  носу,  и  лишь  потом...  Нет,  наверное,  это  мне  только
показалось. Мне почудилось, что в  лодке  всего  один  человек.  Он  сидел
неподвижно на носу лодки, и это был старик.
     Лодка ткнулась в берег. Старик вышел из нее. Брата не  было.  Старик,
не оборачиваясь, пошел к своей хижине. Я тупо смотрел ему в спину. До меня
никак не могло дойти, что же произошло. Брата  не  было  -  это  было  так
несомненно, что я никак не  мог  в  это  поверить.  Но  когда  очевидность
случившегося все же дошла до моего сознания, меня словно прорвало: ярость,
злость, страх - все смешалось в одном всепоглощающем чувстве  ненависти  к
этому проклятому старику. Я подскочил к нему  и,  схватив  его  за  плечо,
хотел рывком повернуть к себе. Но он легко, как пушинку, сбросил  с  плеча
мою руку и, по-прежнему не оборачиваясь, продолжал удаляться от лодки.
     Тогда я преградил  ему  дорогу,  как  бешеный  набросившись  на  него
спереди, и, колотя  кулаками  по  груди,  по  плечам,  по  лицу,  принялся
кричать.
     - Где мой брат?  Где  мой  брат?  -  кричал  я  ему  в  лицо,  в  его
неподвижные глаза, в его растянутые в мертвой улыбке губы.
     Он ничего мне не отвечал, даже не глядел на меня, хотя  его  глаза  и
были обращены в мою сторону, и только слегка вздрагивал под моими ударами.
     Тогда я понял, что ничего не добьюсь от него. Я бросил его и  побежал
к лодке. Я навалился на корму лодки плечом и, упираясь  ногами  о  камень,
попытался столкнуть ее в  воду.  Она  была  невероятно  тяжела.  Она  была
невозможно тяжела. Я налегал на нее всем своим телом, но не сдвинул ни  на
микрон, словно бы она и каменный берег были одно целое!
     С ужасом  вспоминаю  я,  как  метался  по  берегу,  плача  и  пытаясь
докричаться до брата сквозь  глухую  завесу  тумана,  но  туман  оставался
бесстрастен и безответен.
     Сколько продолжалось это безумие, сказать невозможно. Иногда я впадал
в тяжелое забытье... и тотчас вокруг меня  начинали  кружиться  бесплотные
стенающие тени... порой мне казалось, что я различаю в  этом  стенании  до
боли знакомые голоса ушедших друзей, но самым горестным из них  был  голос
моего брата...
     Вечность прошла с того мгновения, как я расстался со своим братом,  -
но что могут живые знать о вечности?! Огромное осеннее солнце глянуло  мне
в глаза - и я понял, что  для  меня  кошмар  кончился.  Как  пробирался  я
обратно по пещере - не знаю. Я  не  замечал  пути.  Я  не  замечал  ничего
вокруг.  Мной  владела  только  одна  мысль  -  вырваться  из  этого  ада,
вырваться, чтобы никогда больше не возвращаться туда, хотя в ушах моих все
звучал, не переставая ни на мгновенье, рыдающий,  умоляющий,  проклинающий
голос брата.
     Что еще могу я добавить к сказанному? С тех пор прошло тридцать  лет,
и я больше никогда не видел своего несчастного брата.




Ходячий мертвец


Потолок чердака был гнетуще низким. Наклонные боковые стенки,  сбитые
из шершавых, нетесанных досок, теснили с  обеих  сторон.  А  сырая  земля,
которой был присыпан  пол,  забивала  ноздри  таким  тяжелым  и  дразнящим
запахом, что всякому, кто поднимался на чердак впервые, невольно  вступало
в ум сравнение с большим, грубо сколоченным сосновым гробом.
     Стоит ли удивляться тому, что  и  молодой  человек,  поселившийся  на
чердаке, со временем пришел в полное соответствие со своим жилищем?  Сроду
мне не доводилось встречать юношу, который более походил бы  на  мертвеца,
чем наш герой. Он был необыкновенно худ; пергаментная кожа туго обтягивала
острые скулы; вместо щек зияли крутые впадины,  отчего  обострившийся  нос
казался сильно выпирающим наружу,  а  лоб  необыкновенно  широким,  как  у
черепа. Но были в нем и еще более устрашающие приметы смерти,  различимые,
однако, лишь для опытного взгляда: трупные пролежни на спине  (от  долгого
неподвижного лежания), сильно замедленный рост волос  и  ногтей  (который,
почти не требуя кислорода и  питательных  веществ,  продолжается  и  после
смерти), выходящие при малейшем потревожении тела газы  из  расслабленного
кишечника...
     Жизнь была жестока к молодому человеку - и он отторгал ее всем  своим
существом. Было время,  когда  затяжными  декабрьскими  ночами  слушал  он
завывание неприкаянных душ за окнами  девятого  этажа;  но  три  месяца  в
желтом доме (куда  определил  его  женившийся  старший  брат)  благотворно
повлияли на его  душевное  здоровье,  и  он  вышел  оттуда  совсем  другим
человеком, тихим и на редкость безобидным.  Долго  бродил  он  по  темным,
запутанным закоулкам окраинной  Риги,  присматривая  себе  подходящий  для
житья подвал или чердак (подальше от желтой краски), пока не наткнулся  на
этот старый  деревянный  дом,  окруженный  пустырями,  на  улице  великого
латышского писателя  Капа  Клусума.  Но  случилось  так,  что,  петляя  по
незнакомым городским окраинам, он незаметно для самого себя сделал большой
круг и вышел как раз к тому самому месту, от которого бежал. Только теперь
он оказался по другую сторону от большого больничного двора,  огражденного
глухой,  высокой  кирпичной  стеной,  над   которой   скорбно   склонялись
престарелые липы.
     Осенью 1991 года, в один из тех темных и дрябливых дней, когда утро в
Риге старится раньше, чем вечер,  неожиданное  беспокойство  нарушило  его
обычную апатию. Дикая тоска выразилась в его зрачках. Он вскочил с  драной
постели, которую не покидал долгое время, и, как был, в коротких  брючках,
обнажавших щиколотки, в длинном свитере, невероятно грязном  и  прорванном
на локтях, скатился вниз  по  чердачной  лестнице,  потом  опять  вниз  по
широкой деревянной лестнице наружу и, наконец,  устремился  вдоль  длинной
кирпичной стены по другую сторону улицы.
     Он был изможден и истощен до последней степени. Жизнь едва  теплилась
в нем, и когда она вдруг - с последним вздохом, с последним ударом  сердца
- оставила молодого человека, этот переход из одного  состояния  в  другое
был для него настолько незначителен, что он даже не заметил его. Наоборот,
он продолжал двигаться в прежнем направлении.
     Любой здравомыслящий человек возразит мне, что этого быть  не  может,
что это полнейший абсурд, нелепость, вымысел. Профессиональные же  медики,
снисходительно похлопывая автора этих строк по плечу, доступно  растолкуют
ему, что вертикальное положение человеческого тела удерживается без помощи
мышц только до пояса. Поэтому мертвеца можно посадить на стул - и он будет
сидеть. Но для того, чтобы ходить или хотя бы стоять на месте, нужно нечто
большее. Линия центра тяжести, пояснят  они,  проходит  примерно  на  пять
сантиметров впереди  от  голеностопного  сустава,  результирующий  вектор,
скажут они, тянет стоящее тело вперед, и оно все время словно  бы  падает.
Однако, как только корпус наклоняется достаточно сильно  для  того,  чтобы
мозг уловил критическое  отклонение,  икроножным  мышцам  подается  сигнал
сократится - и тело возвращается  в  исходное  положение.  С  ходьбой  еще
сложнее, она требует постоянной координированной мышечной работы,  каковая
возможно только при наличии живого и нормально функционирующего мозга. Вот
что скажут специалисты, и будут правы.
     Однако правда всякой выдумки странней. Поэтому я вынужден  предложить
свое собственное, доморощенное  и  свершенно  ненаучное,  объяснение  тому
удивительному факту, что, и умерев, сдохнув, преставившись,  окочурившись,
перекинувшись, отойдя, скопытившись, испустив дух, протянув ноги, сойдя  в
могилу, отбросив копыта, отправившись к праотцам, сыграв в ящик,  приказав
долго жить, уйдя в мир иной, отдав Богу душу, дав дуба и почив в  Бозе,  -
несмотря на все это, наш герой продолжал шагать вперед как  ни  в  чем  не
бывало.
     Жизнь  полна  случайностей  и  совпадений,   которые   имеют   вполне
логическое объяснение. Так сталось, что при падении (неизбежном  в  данных
обстоятельствах) одна нога молодого  человека  (а  именно  левая)  сделала
непроизвольное и, если можно так выразиться, механическое движение  вперед
и, приняв на себе основной  вес  тела,  послужила  для  него  своего  рода
опорой, которая и воспрепятствовала неминуемому, как казалось бы, падению.
Другая счастливая случайность в виде камешка, подвернувшегося  под  вторую
(а именно правую) его ногу, заставила уже падающее  тело  вновь  совершить
некое сложное движение (точь в точь походившее на коленце пьяного  пугала,
вздумавшего отмочить трепака), и  так,  шаг  за  шагом,  мертвое  тело  (в
котором, не забывайте, совсем  недавно  еще  теплилась  жизнь)  продолжало
двигаться дальше; причем  делало  это,  надо  сказать,  довольно  ловко  и
проворно.
     Да, конечно, не могу не признать, странное это было зрелище - ходящий
мертвец. Однако люди на улице давно уже привыкли ни  на  что  не  обращать
внимания, к тому же в тот день, если вы  помните,  падал  мокрый  снег,  и
прохожих вокруг было совсем немного, да и те глядели больше себе под ноги,
чем по сторонам, а  если  кто  и  скользнул  по  нашему  необычному  горою
отсутствующим взглядом, то обратил на него  не  больше  внимания,  чем  на
обыкновенного подвыпившего молодого человека.
     Однако, если потеря жизни была для него настолько незначительной, что
о ней и упоминать не стоило, то потеря другого рода предопределила всю его
дальнейшую судьбу. Когда, выражаясь языком  поэтическим,  развязались  узы
его бренной жизни, одновременно с этим, по чистой случайности,  развязался
и шнурок его нательного креста. Это был не тот позолоченный и  не  имеющий
веса оловянный крестик, какие продаются в церковных ларьках. Нет,  то  был
тяжелый  серебряный  крест,  потемневший  от  времени  и  стершийся,   как
старинная монета. Поэтому, оторвавшись, он не застрял в одежде,  а  тяжело
упал на  булыжную  мостовую,  прозвенев  в  ушах  молодого  человека,  как
погребальный колокол. При жизни наш  герой  не  обращал  на  него  особого
внимания,  но  теперь,  потеряв  его,  он  почувствовал,  что  все  вокруг
померкло, словно неожиданно в середине дня наступил поздний вечер.  Мокрый
снег повалил гуще и уже  не  успевал  таять  на  мостовой.  Большой  кусок
пространства, бывший перед ним, провалился в бездну, поставив его лицом  к
лицу  с  меленькой   православной   церквушкой,   построенной   на   месте
разрушенного католического монастыря, со старинным монастырским  кладбищем
на заднем дворе.  Церквушку  эту  окружала  чугунная  ограда  с  каменными
столбами, заостренными кверху. На двух крайних  к  воротцам  столбах  были
помещены стеклянные  вертепы,  в  которых  стояли  небольшие  раскрашенные
скульптуры Иисуса  и  Марии.  Полукруглые  ворота  открывались  на  узкую,
выложенную булыжником дорожку, которая вела  прямо  в  широко  распахнутые
двери, струившие сквозь сумрачную пелену мокрого снегопада теплое домашнее
сияние жарко горящих свечей.
     Мертвец постоял некоторое время перед воротами, словно бы в раздумии,
затем внезапно  качнулся  всем  телом  вперед  и  устремился  в  раскрытые
церковные объятия. В церкви шло отпевание. Посреди нее, головой к  выходу,
в уютном гнездышке убранного и разукрашенного, как пасхальное яичко, гроба
лежала маленькая, сухонькая старушка. Она была нарядно одета. В  сложенных
на груди руках празднично теплилась свечка. Теплое одеяло, укрывавшее  ее,
было заботливо подоткнуто  с  боков.  И  как  было  не  позавидовать  этой
старушке,  глядя  на  ее  светленькое,   чистенькое   личико!   Но   сколь
благообразна и умильна была  сама  покойница,  столь  же  отвратительны  и
звероподобны были старухи, толпившиеся  вокруг  нее:  все  как  на  подбор
ужасно толстые, с  выпирающими  грудями  и  свирепыми  лицами.  Свечи  они
сжимали в кулаках, как ложки. Тщедушные старики с  дрожащими  коленками  и
остекленелыми глазами стояли позади них, и свечки в их пальцах покосились,
как кресты на заброшенном кладбище. Время от  времени  старухи  шикали  на
стариков и одергивали их, и тогда они подбирали свои отвалившееся  челюсти
и их взгляды на мгновение становились более осмысленными.
     Наконец небольшой хор, состоявший из трех до отвращения полных жизнью
девиц в розовых просвечивающих блузках с  огромными  бантами,  занял  свое
место за поминальным столом, и  отпевание  началось.  Священник  три  раза
обошел гроб, размахивая кадилом, из которого сыпали красные  искры  и  шел
удушливый серный дым.
     Если вы помните, православный чин отпевания ведется от  имени  самого
усопшего. И вот, когда хор запел:  "Связан  мой  язык,  и  затворился  мой
голос, в сокрушении сердца молю Тебя, Спасительница моя,  спаси  мя..."  -
среди этих  молодых,  сильных,  жизнерадостных  голосов  послышался  некий
слабый, тонкий, дрожащий голосок, звучавший как бы из отдаления. Это  сама
старушка подпевала им, но никто не слышал ее тоненького  пения,  -  никто,
кроме мертвеца. Пристально  вглядываясь  в  сморщенные,  неподвижные  губы
покойницы, он внимал  этому  голоску,  исходившему,  казалось,  из  самого
сердца, ибо сказано в "каноне молебном при разлучении души и тела":  "Уста
мои молчат, и язык не глаголет, но сердце мое вещает".
     И затем, словно  бы  обретя  в  этих  словах  покой  душевный,  живой
мертвец, не дожидаясь окончания службы, вышел  из  церкви  и  углубился  в
кладбище.  Миновав  заброшенную  деревянную  часовенку,  он  прошел  вдоль
покосившихся  крестов  и  оградок,  за  которыми  давно   уже   никто   не
присматривал. В самом дальнем углу, возле глухой бетонной  стены,  которой
отгородился  от  своих   мертвецов   город,   была   могилка   безымянного
католического монаха с простым каменным надгробьем, на  котором  только  и
можно было различить полустершийся и  заросший  лишайником  год  рождения:
1661. Спотыкаясь  и  оскальзываясь  на  прелых  листьях,  ходячий  мертвец
приблизился к ней... глянцевато-белый от плесени, торчащий из земли корень
высохшего вяза подвернулся ему под ногу, и, зацепившись за  него,  мертвец
рухнул лицом на могилу, которая провалилась под ним, засыпав  его  землей,
тут же покрывшейся свежим снежком. Каменное надгробие перевернулось кверху
основанием, и год рождения  давно  почившего  святого  превратился  в  год смерти новоявленного грешника.




Число зверя


                                           Здесь мудрость. Кто имеет ум,
                                          тот сочти число зверя,  ибо  это
                                          число  человеческое;  число  его
                                          шестьсот шестьдесят шесть.
                                                         Откровение. 13,18
     В какой-то  миг  процесс  разложения  прекратился,  время  замерло  в
нерешительности: продолжать ли свое привычное  течение  или  же  повернуть
вспять? - и это безвременье длилось довольно долго. Хотя что такое  долго,
если само время стояло на месте и во всем мире ничего  не  происходило?  -
остановилось всякое движение: трупный червь перестал  мягко  скользить  по
обнаженному остову лица, ночной  ветерок  замер,  но  не  угас  совсем,  а
продолжал подувать, только неподвижно, и даже сорвавшийся со  склона  горы
камень не упал, а повис в воздухе, словно закатился в незримую лунку.
     И все же у меня осталось ощущение,  что  это  тянулось  долго,  очень
долго: может быть тысячи лет, но возможно и одно мгновение.  А  потом  все
повернуло  вспять,  да  так  быстро,  что  трудно  было   даже   осмыслить
происходящие изменения, - я бы сравнил это со скоростью  ядерной  реакции,
вышедшей из-под контроля. Если процесс разложения продолжался десятилетия,
то обратный процесс совершился в считанные секунды: высохшие  и  истлевшие
кости  скелета  наполнились  костным  веществом,  их   пронизали   мириады
микроскопических  кровеносных   сосудов,   сухожилия   притянули   к   ним
нарастающие мышцы, внутренняя пустота наполнилась кишками,  глухо  забухал
мешочек сердца, запульсировала печень, пропуская через себя густую  кровь,
и, наконец, обнаженное нутро покрыла кожа,

О сайте

Сайт сделан силами и на средства самих работников ритуальных услуг по принципу Единой Ритуальной Диспетчерской.

Руководители ритуальных организаций, органов государственной власти и управления, представители крупного бизнеса и другие начальники в создании сайта участия НЕ ПРИНИМАЛИ.

Контакты

Сайт Общественного движения по защите прав усопших
8 (495) 507-5776
avdeev_anthony@mail.ru
г.Москва

Статистика


Яндекс цитирования Яндекс.Метрика