Ивлин Во

Ивлин Во

 

                                  Глава I

     Весь день жара была нестерпимой, но под вечер потянуло
ветерком с запада, оттуда, где в нагретом воздухе садилось солнце и
лежал за поросшими кустарником склонами холмов невидимый и
неслышный отсюда океан. Ветер сотряс ржавые пятерни пальмовых
листьев и оживил сухие, увядшие звуки знойного лета - кваканье
лягушек, верещанье цикад и нескончаемое биение музыкальных ритмов в
лачугах по соседству.
     В снисходительном вечернем освещении обшарпанные грязные
стены бунгало и заросший бурьяном садик между верандой и
пересохшим бассейном уже не казались такими запущенными, да и два
англичанина, сидевшие друг против друга в качалках- перед каждым
стакан виски с содовой и старый журнал,- точное подобие своих
бесчисленных соотечественников, заброшенных в забытые Богом уголки
нашего мира, тоже словно бы подверглись на время иллюзорной
реставрации.
     - Скоро придет Эмброуз Эберкромби,- сказал тот, что был
постарше.- Зачем - не знаю. Оставил записку, что придет. Найдите,
Деннис, еще стакан, если удастся.- Потом добавил с раздражением: -
Кьеркегор, Кафка, Коннолли, Комптон Вернет, Сартр, "Шотландец"
Уилсон. Кто они? К чему стремятся?
     - Некоторые из этих имен я слышал. Говорили о них в Лондоне
перед самым моим отъездом.
     - О "Шотландце" Уилсоне тоже?
     - Нет. О нем, кажется, нет.
     - Вот это "Шотландец" Уилсон. Его рисунки. Вы в них что-
нибудь понимаете?
      - Нет.
      - Я тоже.
     Минутное оживление сэра Фрэнсиса Хинзли сменилось апатией.
Он разжал пальцы, выпустив из рук журнал "Горизонт", и неподвижный
взгляд его уперся в темный провал давно высохшего бассейна. У сэра
Фрэнсиса было нервное, умное лицо, черты которого несколько утратили
свою четкость за годы ленивой жизни и неизменной скуки.
     - Когда-то говорили о Гопкинсе,- продолжал он,- о Джойсе, о
Фрейде, о Гертруде Стайн. Этих я тоже не понимал. До меня всегда туго
доходило новое. "Влияние Золя на Арнольда Беннетта" или "Влияние
Хенли на Флекера". Ближе я к современности не подходил. Мои
коронные темы были "Англиканский пастор в английской прозе" или
"Кавалерийская атака в поэзии" - все в таком роде. Похоже, тогда это
нравилось публике. Потом она потеряла к этому интерес. Я тоже. Я
всегда был самый утомимый из писак. Мне нужно было сменить
обстановку. И я никогда не жалел, что уехал. Здешний климат мне по
душе. Люди здесь вполне пристойные и великодушные, и главное - они
вовсе не требуют, чтобы их слушали. Всегда помните об этом, мой
мальчик. В этом секрет непринужденности, с какой здесь держатся. Здесь
говорят исключительно для собственного удовольствия. Ничто из
сказанного этими людьми и не рассчитано на то, чтобы их слушали.
     - Вон идет Эмброуз Эберкромби,- сказал молодой англичанин.
     - Привет, Фрэнк. Привет, Барлоу,- сказал сэр Эмброуз
Эберкромби, поднимаясь по ступенькам веранды.- Ну и жарища была
нынче. Присяду с вашего позволения. Хватит.- Он повернулся к
молодому англичанину, наливавшему ему виски.- Теперь дополна
содовой, пожалуйста.
     Сэр Эмброуз носил костюм из темно-серой фланели, галстук
итонской крикетной команды и соломенную шляпу, на которой была
лента цветов фешенебельного крикетного клуба Англии. В этом костюме
он неизменно появлялся в солнечные дни, а когда погода давала для этого
повод, надевал фуражку с большим козырьком и шотландскую накидку с
капюшоном. Ему было, как туманно выражалась леди Эберкромби,
"около шестидесяти", однако, потратив долгие усилия на то, чтобы
казаться моложе своих лет, он уповал теперь на почести, которые
приносит возраст. В самое последнее время его почему-то стало тешить
прозвище "Наш Старикан".
     - Давно уже собирался навестить вас. Вот что здесь паршиво, так
это то, что дел до черта, дела тебя засасывают и не остается времени для
контактов. А нам ведь не годится терять связь. Мы, англичашки, должны
держаться вместе. И ты тоже не должен прятаться, Фрэнк, слышишь,
старый отшельник.
     - Я еще помню время, когда ты жил здесь по соседству.
     - Правда? Подумать только. Ты, должно быть, прав. Давненько
же это было. Еще до того, как мы перебрались на Беверли-хилз. Ты
знаешь, конечно, что теперь-то мы в Бел-Эйр. Сказать по правде, там мне
тоже не сидится. Я купил участок на Пэсифик-Пэлисейдз. Жду только,
когда строительство подешевеет. Так где ж это я тогда жил? Вон там,
напротив, через улицу?
     Именно там, через улицу, лет двадцать тому назад или больше,
когда этот ныне заброшенный район был еще самым фешенебельным.
Сэр Фрэнсис, едва вступивший в средний возраст, был в те времена
единственным аристократом в Голливуде, старейшиной здешнего
английского общества, главным сценаристом компании "Мегалополитен
пикчерз" и президентом крикетного клуба. В те времена молодой или
моложавый Эмброуз Эберкромби мельтешил на съемочных площадках,
создавая свою знаменитую серию изнуряющих акробатически-
героически-исторических ролей, и почти каждый вечер заходил к сэру
Фрэнсису, чтобы подкрепиться. Теперь английские титулы наводняли
Голливуд, и некоторые были подлинными, а сэр Эберкромби, как
передавали, с пренебрежением отзывался о сэре Фрэнсисе, называя его
"аристократом эпохи Ллойд Джорджа". Сапоги-скороходы,
стремительная обувь неудачника, далеко унесли старого джентльмена от
стареющего. На студии сэр Фрэнсис опустился до отдела рекламы, а в
крикетном клубе был теперь лишь одним из десятка его вице-прези-
дентов. И плавательный бассейн, в котором некогда, точно в аквариуме,
поблескивали длинные конечности забытых ныне красавиц, был пуст,
потрескался и зарос сорной травой.
     И все-таки между двумя джентльменами сохранилось какое-то
подобие рыцарственной связи.
     - Как дела у вас в "Мегало"? - спросил сэр Эмброуз.
     - Сильно обеспокоены. Неприятности с Хуанитой дель Пабло.
     - Сладострастная, томительная и ненасытная?
     - Эпитеты не совсем те. Ее называют, точнее сказать -
называли, "вспыльчивой, блистательной и садистски жестокой". Можешь
мне поверить, потому что я сам эти эпитеты придумал. Тогда это было,
как здесь выражаются, экстра-класс и внесло новую струю в рекламу
кинозвезд.
     Мисс дель Пабло была с самого начала под моим особым
покровительством. Я помню день, когда она здесь появилась. Ее купил
бедняга Лео - за глаза ее. Звали ее тогда Крошка Ааронсон - у нее
были великолепные глаза и роскошные черные волосы. Так что Лео
сделал из нее испанку. Он больше чем наполовину укоротил ей нос и
послал на шесть недель в Мексику изучать стиль фламенко. Потом
передал ее мне. Это я придумал ей имя. Это я сделал ее антифашистской
беженкой. Это я объявил, что она возненавидела мужчин после того, что
ей пришлось претерпеть от франкистских марокканцев. Тогда это был но-
вый поворот. И он сработал. Она и впрямь была очень хороша в своем
роде - этакий, знаешь ли, устрашающий природный оскал. Ноги у нее,
правда, никогда не были фотогеничными, но мы выпускали ее в длинных
юбках, а в сценах насилия снимали нижнюю часть тела с дублершей. Я
гордился ею, и она годна была еще по меньшей мере лет на десять
работы.
     Ну а теперь тут у них в верхах новая политика. В этом году мы
выпускаем только здоровые фильмы, чтобы угодить Лиге
благопристойности. Так что бедной Хуаните приходится начинать все
сначала - в амплуа ирландской простушки. Ей высветлили волосы и
выкрасили их в морковный цвет. Я им объяснил, что ирландские
простушки темноволосые, но консультант по цвету настоял на морков-
ном. Она теперь по десять часов в день учится говорить с ирландским
акцентом, а ей, бедняжке, еще вдобавок вытащили все зубы. Раньше ей
никогда не приходилось улыбаться открытой улыбкой, а для злой
усмешки ее собственные зубы были совсем не плохи. Теперь ей все время
приходится хохотать как безумной. Значит, нужны зубные протезы.
     Я бился три дня, подыскивая для нее подходящее имя. Ни одно ей
не понравилось. Предложил Морин - так их тут уже две; Диэйдра -
никто не смог это выговорить; Уна - звучит по-китайски; Бриджит -
слишком банально. Просто она не в духе, вот и все.
     Сэр Эмброуз в соответствии с местным обычаем не слышал почти
ничего из того, что говорил его собеседник.
     - Да-да,- сказал он,- здоровые фильмы. Идея, конечно,
правильная. Я заявил в "Клубе ножа и вилки": "Всю жизнь я
придерживался в кинематографе двух принципов: никогда не делай перед
кинокамерой того, чего не сделал бы дома, и никогда не делай дома того,
чего не сделал бы перед камерой".
     Он стал подробно развивать эту тему, а сэр Фрэнсис, в свою
очередь, углубился в собственные мысли. Так два аристократа добрый
час просидели рядом на качелях, то давая волю красноречию, то
рассеянно погружаясь в думы и созерцая вечерние сумерки сквозь
монокли, и молодой человек наполнял время от времени их стаканы, а
заодно и свой собственный.
     Вечерний час располагал к воспоминаниям, и, когда собеседник
его брал слово, сэр Фрэнсис мысленно переносился на четверть века
назад на туманные лондонские улицы, только что освободившиеся на
вечные времена и покуда стоит мир от страха перед цеппелинами; перед
его глазами вставали то Хэролд Монро, читающий стихи в Книжной
лавке поэтов; то последнее выступление Бландена в "Лондонском
Меркурии"; то появление Робэна де ла Кондамина на утренниках в
"Фениксе"; то обеды со знаменитой Мод на Гровнер-сквер; то чаепития
со знаменитым Госсом на Хэновер-террас; то утро, когда он и еще один-
надцать рифмоплетов-неврастеников встретились в пивной на Флит-
стрит, чтобы отправиться на денек в Метроленд и поиграть в крикет, а
посыльный с гранками из редакции нашел его там и стал хватать за рукав
на ходу; то бесчисленные тосты на бесчисленных банкетах в честь
бесчисленных сынов отчизны, чья бессмертная память...
     У сэра Эмброуза было больше всяких передряг в прошлом, но жил
он настоящим. Размышляя о своем нынешнем положении, сэр Эмброуз
неторопливо и любовно перебирал в уме все преимущества этого
положения.
     - Ладно,- сказал он наконец.- Я, пожалуй, поплетусь.
Хозяюшка моя небось заждалась.- Однако он почему-то не встал, а
повернулся вместо этого к молодому человеку: - Ну а как ваши дела,
Барлоу? Что-то давненько вас не видно на нашем крикетном поле.
Должно быть, много работы на "Мегало"?
     - Нет. Собственно говоря, срок моего контракта истек три недели
назад.
     - Ах, вот как! Но вы, наверное, даже рады сейчас отдохнуть. Я
вот наверняка был бы рад.- Молодой человек промолчал.- Хотите
послушать моего совета? Сидите спокойно дома, пока не подвернется
что-нибудь приличное. Не хватайтесь за первое, что предложат. Эти люди
умеют уважать человека, который знает себе цену. И очень важно
сохранить уважение этих людей.
     У нас, англичашек, положение тут особое, сами знаете, Барлоу.
Эти люди, может, и посмеиваются над нами слегка - над тем, как мы
говорим, как одеваемся, над нашими моноклями,- может, им кажется,
что мы слишком чопорны и держимся особняком, но, видит Бог, они нас
уважают. И ваше слово для них гарантия качества. Эти люди не станут
зря платить, так что здесь вы встретите только самый цвет английской
нации. Я иногда чувствую себя чем-то вроде посла, Барлоу. Я имею в
виду ответственность, и ее в той или иной степени несет здесь каждый
англичанин. Конечно, мы не можем быть все на самом верху, но все мы
на ответственных ролях. Вы никогда не встретите англичанина в самых
низах - кроме как в Англии, конечно. И здесь это понимают благодаря
тону, который мы задали. Есть должности, на которые англичанин просто
не пойдет.
     Несколько лет назад произошел печальный случай с одним весьма
приличным молодым человеком, который приехал сюда на должность
художника-декоратора. Неглупый малый, однако он тут совсем одичал -
стал носить покупные туфли, ремень вместо подтяжек, расхаживал без
галстука и ел в этих аптечных забегаловках. А потом - вы просто не
поверите - ушел со студии и открыл ресторанчик на паях с каким-то
итальянцем. Тот его, конечно, надул, и вскоре он уже стоял за стойкой -
смешивал коктейли. Жуткая история. Мы собрали в крикетном клубе
деньги по подписке, хотели отослать его обратно в Англию, так этот
мерзавец не захотел ехать. Сказал, что ему тут, видите ли, нравится.
Человек этот причинил нам непоправимое зло, Барлоу. Иначе как
дезертирством это не назовешь. К счастью, тут началась война. Он
отправился домой как миленький и был убит в Норвегии. Он искупил
свою вину, но я всегда думаю, насколько же лучше не иметь вины,
которую следует искупить.
     Так вот, у вас есть имя в вашей собственной сфере, Барлоу. Иначе
бы вы здесь не оказались. Конечно, сейчас спрос на поэтов не такой уж
большой, но рано или поздно поэт им понадобится, и вот тогда они
придут к вам на поклон - если только, конечно, вы не сделаете за это
время ничего такого, что уронило бы вас в их глазах. Вы меня понимаете?
     Ну ладно, я что-то совсем заболтался с вами, а дома моя хозяюшка
ждет меня к ужину. Я уж поплетусь. До свиданья, Фрэнк, рад был с тобой
побеседовать. Заглядывал бы почаще к нам в крикетный клуб. До
свиданья, молодой человек, и запомните то, что я вам сказал. Вы можете
подумать: вот ведь старый хрыч, учить вздумал, но поверьте, уж в этом-
то я кое-что смыслю. Не надо, не провожайте, дорогу я знаю.
     Было уже совсем темно. Фары автомобиля, ждавшего их гостя у
калитки, разбрызгали сверкающий веер лучей за пальмами, скользнули по
фасаду бунгало и постепенно померкли в стороне Голливудского
бульвара.
     - Что вы поняли из всего этого? - спросил Деннис Барлоу.
     - Он что-то прослышал. Оттого и приезжал.
     - Это должно было выплыть наружу.
     - Разумеется. И если расценивать изгнание из здешнего
английского общества как мученичество, можете приготовиться к нимбу
и пальмовой ветви. Вы сегодня не были на службе?
     - Я в ночную смену. Мне даже удалось сегодня кое-что написать.
Тридцать строк. Хотите взглянуть?
     - Нет,- сказал сэр Фрэнк.- Одно из бесчисленных
преимуществ моего изгнания - то, что мне не приходится читать
неопубликованных стихов и, если на то пошло, вообще никаких стихов,
опубликованных или неопубликованных. Заберите их, мой мальчик,
шлифуйте и отделывайте на досуге. Меня они только расстроят. Я не
пойму их и, может, даже усомнюсь в целесообразности вашей жертвы,
которую я сейчас так горячо одобряю. Вы - молодой гений, надежда
английской поэзии. Я слышал об этом, и я в это свято верю. Я выполнил
свой долг перед искусством уже тем, что помог вам бежать из упряжки, с
которой сам давно и счастливо примирился.
     Вас не водили в детстве на рождественское представление,
которое называется "У конца радуги"? Очень глупая пьеска. Там святой
Георгий и какой-то мичман летят на ковре-самолете спасать детей,
которые заблудились и попали в страну Дракона. Так вот, мне это всегда
казалось грубым вмешательством в чужую жизнь. Эти детишки были там
совершенно счастливы. Получая письма из дому, насколько мне
помнится, они кланялись с почтительностью, но даже не вскрывали их.
Ваши стихи для меня - это письма из дому, так же как Кьеркегор, и
Кафка, и "Шотландец" Уилсон. Я кланяюсь, не возмущаясь и не проте-
стуя. Налейте мне еще, дружок. Я ведь ваше memento mori. Я крепко
завяз в путах короля Дракона. Голливуд стал моей жизнью.
     Вы, может быть, видели тут в одном из журналов фотографию
отрезанной собачьей головы - русские, осуществляя какие-то гнусные
планы Москвы, поддерживают жизнь в этой голове, подкачивая в нее
кровь из бутылочки. Так вот, когда эта собачья голова чует кошачий
запах, с языка у нее капает слюна. Так и мы здесь все. Студии
подкачивают в нас жизнь из бутылочки. Так что мы сохраняем еще
способность к нескольким простейшим реакциям - но не более того. А
если нас когда-нибудь отсоединят от бутылочки, мы просто погибнем.
Мне приятно думать, что именно мой пример, который был у вас перед
глазами изо дня в день больше года, вдохновил вас на героическое
решение обосноваться в независимой профессии. Вы видели пример, а
время от времени, вероятно, слышали и совет. Уж я, должно быть, не
жалел слов, убеждая вас бросить студию, пока вы еще можете это
сделать.
     - Да, убеждали. Тысячу раз.
     - Ну уж, конечно, не так часто. Раз или два, находясь в подпитии.
Но уж не тысячу. И мой совет, вероятно, сводился к тому, чтобы вы
вернулись в Европу. Однако никогда я не рекомендовал вам ничего столь
безудержно мрачного, прямо-таки елизаветински жуткого, как эта работа,
которую вы выбрали. Ну а что, наш нынешний хозяин доволен вами, как
вы думаете?
     - Мои манеры соответствуют. Так он сказал мне вчера. Человек,
который работал до меня, оскорблял чувства клиентов трудовым
энтузиазмом. Я кажусь им почтительным. Из-за сочетания моей
меланхолии с английским акцентом. Некоторые наши клиенты уже
отзывались об этом с одобрением.
     - Ну а наши соотечественники? Боюсь, что от них мы не можем
ждать сочувствия. Как выразился наш гость? "Есть должности, на
которые англичанин просто не пойдет". Ваша должность, мой мальчик,
стоит в этом ряду далеко не последней.
     После ужина Деннис Барлоу отправился на работу. Он мчался в
машине по направлению к Бербанку, мимо ярко освещенных мотелей,
мимо позлащенных врат и залитых светом храмов в мемориальном парке
"Шелестящего дола", до самой окраины, где размещалось его бюро. Мисс
Майра Поски, его сослуживица, ожидала сменщика, освежив косметику и
уже водрузив на голову шляпку.
     - Надеюсь, не опоздал?
     - Вы умничка, У меня свидание возле планетария, не то б я
непременно осталась и сварила вам чашечку кофе. Работы весь день не
было - разослала несколько поминальных карточек, вот и все. Да,
мистер Шульц сказал, что, если что-нибудь поступит, ставьте сразу на
лед - такая жара. Ну, счастливо.- И она ушла, оставив бюро на
Денниса.
     Контора была обставлена с мрачной изысканностью, оживляемой
лишь двумя бронзовыми щенками на камине. Только низенькая стальная
тележка, отделанная белой эмалью, отличала эту контору от сотни тысяч
других американских контор и приемных, тележка да еще больничный
запах. Около телефона стояла вазочка с розами - запах роз мешался с
запахом карболки, однако не мог его одолеть.
     Деннис уселся в одно из кресел, положил ноги на тележку и
погрузился в чтение. Служба в военно-воздушных силах превратила его
из простого любителя чтения в запойного книгочея. Существовали
некоторые вполне известные и даже избитые стихотворные строки,
которые из всего множества ассоциаций с неизбежностью рождали в нем
именно те ощущения, которых он жаждал; он не экспериментировал -
это было патентованное средство, его надежное снадобье, великое
колдовство. Он открывал антологию, как женщина вскрывает пачку
любимых сигарет.
     За окнами - в город и прочь от города - непрерывным потоком
неслись машины, ослепляя светом фар, оглушая рычанием приемников,
включенных на полную громкость.
     "В твоих объятьях тихо угасаю,- читал он,- я здесь, у мира
сонного предела".- И повторял про себя: "Здесь, у мира сонного
предела. Здесь, у мира сонного предела..." - как монах на молитве,
который без конца повторяет все один и тот же текст, полный тайного
смысла.
     Неожиданно зазвонил телефон.
     - "Угодья лучшего мира",- ответил он. Послышался женский
голос, охрипший, как ему показалось, от волнения: при других
обстоятельствах он подумал бы, что женщина пьяна.
     - Говорит Теодора Хайнкель, миссис Уолтер Хайнкель, Виа
Долороза, дом 207, Бел-Эйр. Вы должны приехать немедленно. Не могу
рассказать вам по телефону. Мой маленький Артур... его только что
принесли. Он как выбежал утром из дому, так больше и не вернулся. Я не
особенно волновалась, потому что уже не раз бывало, что он убегал. Я
говорю мистеру Хайнкелю: "Уолтер, как же я пойду на этот прием, когда
я даже не знаю, где Артур", а мистер Хайнкель говорит: "Какого черта!
Не можем же мы в последнюю минуту подвести миссис Лестер Скрип",
так что я и поехала, а там я за столом сидела по правую руку от мистера
Лестера Скрипа, как вдруг они пришли и говорят... Алло, алло, вы
слушаете?
     Деннис поднял трубку, уже давно лежавшую на промокашке.
     - Выезжаю немедленно, миссис Хайнкель. Улица Долороза, 207,
так вы, кажется, сказали.
     - Я сказала, что я как раз сидела за столом справа от мистера
Лестера Скрипа, когда мне сообщили про это. Мистеру Скрипу и мистеру
Хайнкелю пришлось меня под руки вести до автомобиля.
     - Я выезжаю немедленно.
     - Сколько буду жить, себе не прощу. Подумать только, дома
никого не было, когда его принесли. Прислуга ушла, и шоферу мусорной
машины пришлось звонить нам из аптеки... Алло, алло, вы слышите? Я
сказала, что мусорщику пришлось звонить из аптеки.
     - Я еду, миссис Хайнкель.
     Деннис запер контору и задом вывел машину из гаража - на сей
раз не свою машину, а простой черный фургон,  которым они
пользовались для служебных выездов. Через полчаса он был уже в
обители горя. Тучный мужчина встретил его на садовой дорожке. Он был
приодет для вечернего приема в соответствии с самой последней здешней
модой - костюм из твида, сандалии, шелковая рубашка травянисто-
зеленого цвета с открытым воротом и вышитой монограммой во всю
грудь.
     - Рад вас видеть! - сказал он.
     - Мистеру У.X. всякого счастья!- невольно произнес Деннис.
     - Простите? Не понял.
     - Я из "Угодьев лучшего мира".
     - Да-да, заходите.
     Деннис открыл заднюю дверь фургона и вынул алюминиевый
контейнер.- Хватит?
     - Останется.
     Они вошли в дом. В холле, сжимая в руке стакан, сидела женщина
в длинном вечернем платье с глубоким вырезом и в бриллиантовой тиаре.
     - Это было ужасное переживание для миссис Хайнкель.
     - Я не хочу его видеть. Не хочу говорить об этом,- сказала
женщина.
     - Фирма "Угодья лучшего мира" берет на себя все хлопоты,-
сказал Деннис.
     - Вот там,- сказал мистер Хайнкель.- В буфетной.
     Терьер лежал на сушильной доске возле раковины. Деннис
перенес его в контейнер.
     - Вы не согласились бы помочь мне?
     Вдвоем с мистером Хайнкелем они донесли свою ношу до
фургона.
     - Как вы хотели бы - обсудить все приготовления сейчас или
заехать к нам утром?
     - По утрам я очень занят,- сказал мистер Хайнкель.-
Пройдемте в мой кабинет.
     На письменном столе стоял поднос. Они налили себе виски.
     - У меня есть проспект, рекламирующий наши услуги. Что вы
предпочитаете - простое погребение или кремацию?
     - Простите? Не понял.
     - Зарыть или сжечь?
     - Сжечь, я думаю.
     - У меня есть фотографии, на которых представлены урны
различных стилей.
     - Самая лучшая нас устроит.
     - Вы хотите получить нишу в нашем колумбария или предпочли
бы держать останки у себя дома?
     - Вот это, что вы назвали первым.
     - А как в отношении религиозных обрядов? У нас есть пастор,
который охотно отправляет службу.
     - Видите ли, мистер...
     - Барлоу.
     - Так вот, мистер Барлоу, мы с женой люди не очень набожные,
однако тут такой случай, что миссис Хайнкель, пожалуй, пригодилось бы
все, что можно, по части утешения.
     - Погребение по первому классу в нашем бюро содержит ряд
совершенно оригинальных процедур. Так, в момент предания тела огню
из крематория вылетает отпущенный на волю белый голубь,
символизирующий душу усопшего.
     - Да,- сказал мистер Хайнкель.- Полагаю, что миссис
Хайнкель это дело с голубем понравится.
     - Каждую годовщину вы будете совершенно бесплатно получать
по почте поминальную карточку следующего содержания: "Ваш
маленький Артур вспоминает вас сегодня на небе и виляет хвостом".
     - Прекрасная идея, мистер Барлоу.
     - В таком случае вам только остается подписать заказ и...
     Миссис Хайнкель печально кивнула ему, когда он проходил через
холл. Мистер Хайнкель проводил его до машины.
     - Рад был познакомиться с вами, мистер Барлоу. Право же, вы
избавили меня от многих хлопот.
     - Именно этой цели служит бюро "Угодья лучшего мира",-
сказал Деннис и укатил прочь.
     Затормозив у здания конторы, он перетащил собаку в
холодильник.
     Это была вместительная камера, в которой уже хранились два или
три небольших трупика. Возле сиамской кошечки стояла банка
фруктового сока и тарелка с бутербродами. Деннис перенес свой ужин в
приемную и, жуя бутерброд, вернулся к прерванному чтению.


                                 Глава II

     Дни шли за днями, наступила пора дождей, количество вызовов
сократилось, а потом их и вовсе не стало. Деннис Барлоу был доволен
работой. Художник в самой натуре своей сочетает разносторонность с
пунктуальной точностью, угнетает его только работа однообразная или
временная. Деннис подметил это еще во время войны: его друг-поэт,
служивший в гренадерском полку, до конца сохранял энтузиазм, тогда
как ему самому до смерти надоели его скучные обязанности в
транспортной команде.
     Он служил в частях снабжения ВВС в одном итальянском порту,
когда вышла в свет его первая и единственная книжка. Англия была в ту
пору неподходящее гнездо для певчих птичек; ламы напрасно
таращились в белизну снегов, ожидая нового воплощения Руперта Брука.
Стихи Денниса, появившиеся среди завывания бомб и удручающе
бодрых изданий Канцелярии Его Величества, произвели сверх ожидания
то же впечатление, что и подпольная пресса Сопротивления в
оккупированной Европе. Книжку превознесли до небес, и, если бы не
лимит на бумагу, она вышла бы и разошлась тиражом романа. В тот
самый день, когда в Казерте получили номер "Санди таймс" с рецензией
на его стихи, занимавшей целых два столбца, Деннису был предложен
пост личного помощника одного из маршалов авиации. Он угрюмо
отклонил этот пост, остался у себя в снабжении и заочно был удостоен на
родине полудюжины литературных премий. Уволившись из армии, он
отправился в Голливуд, где нужен был специалист для работы над
сценарием о жизни Шелли.
     И вот там, на студии "Мегалополитен", он столкнулся с той же
бессмысленной суетой, что и в армии, только еще удесятеренной
нервным возбуждением, столь характерным для студий. Он возроптал,
пришел в отчаянье и наконец бежал.
     Теперь он был доволен; у него была почтенная профессия, мистер
Шульц его похваливал, а мисс Поски терялась в догадках. Впервые в
жизни он понял, что значит "открывать новый путь"; путь этот был
довольно узок, но зато это был достойный путь, он проходил в стороне
от главных дорог и вел в беспредельную даль.
     Не все его клиенты были столь же щедры и сговорчивы, как чета
Хайнкелей. Иные старались увильнуть даже от десятидолларовых
похорон, другие, попросив забальзамировать своих любимцев, вдруг
уезжали на восток страны и вовсе забывали о них; одна клиентка больше
недели продержала у них тушу медведицы, занимавшую полхолодиль-
ника, а потом вдруг передумала и вызвала чучельщика. Зато иногда
судьба вдруг вознаграждала его за эти тяжкие дни какой-нибудь
ритуалистической, похожей на языческую оргию кремацией шимпанзе
или погребением канарейки, над чьей крохотной могилкой взвод
трубачей морской пехоты выводил сигнал "тушить огни". Калифорний-
ские законы запрещают разбрасывать человеческие останки с самолета,
однако для представителей животного мира небо открыто, и однажды
Деннису довелось рассеять по ветру над бульваром Заходящего Солнца
бренный прах какой-то домашней кошки. Именно тогда он был сфотогра-
фирован репортером местной газеты, и это завершило его падение в
глазах общества. Впрочем, ему это было безразлично. Его поэма то
удлинялась, то укорачивалась, точно змея, ползущая по лестнице, и все
же ощутимо продвигалась вперед. Мистер Шульц повысил ему
жалованье. Раны юности затягивались. Здесь, "у мира сонного предела",
он испытывал спокойную радость, какую прежде ему довелось испытать
только раз в жизни, в один из

заявка на потребительский кредит здесь