Стивен Кинг

Стивен Кинг

Какое-то  время  очень  темно,  как  долго  -  не  знаю,  и,  думаю,  я
по-прежнему  без   сознания.  Потом,  очень   медленно,   соображаю,  что  в
бессознательном состоянии люди не ощущают движения во  тьме,  сопровождаемое
слабым   ритмичным   звуком,   издавать  который  может  только  вращающееся
поскрипывающее колесо. И я чувствую прикосновения,  от макушки до пяток, а в
нос бьет запах  резины или  винила. Я  в сознании, здесь что-то другое... но
что? Ощущения слишком уж естественные, я определенно не сплю.
     Тогда что со мной?
     Кто я?
     Что вообще происходит?
     Скрип  колеса прекращается вместе с  движением.  Материал  с  резиновым
запахом, в который я упакован, потрескивает.
     - Куда, они говорят, его? - чей-то голос.
     Пауза.
     - В четвертый, я думаю. Да, в четвертый.
     Мы вновь начинаем  двигаться,  но медленнее. Я слышу шуршание обуви  по
полу. Подошвы мягкие, возможно, это кроссовки. Обладатели  голосов,  они  же
владельцы  кроссовок,  вновь останавливают  меня.  Глухой  стук, потом  едва
слышный  свист.  По  моему  разумению,  открылась  дверь  с   пневматическим
доводчиком.
     "Что  здесь  происходит?"  Я  кричу, но  крик раздается только  в  моей
голове.  Губы не двигаются.  Я их чувствую, и язык,  лежащий на дне  полости
рта, как оглушенный крот, но не могу ими пошевелить.
     Штуковина, на которой я  лежу,  катится вновь. Движущаяся кровать?  Да.
Каталка, другими словами. Мне  уже  приходилось иметь с  ними  дело,  давным
давно,  во  время гребаной  азиатской авантюры  Линдона  Джонсона.  До  меня
доходит, что я в  больнице, что-то плохое  случилось  со мной,  что-то вроде
взрыва, который едва  не отправил меня  к праотцам  двадцать  три года  тому
назад, и меня  будут оперировать. Логичная вроде бы  мысль, да только у меня
ничего не болит.  И, если не считать одного пустячка: я до смерти напуган, в
остальном  со  мной полный порядок. Опять же, если  санитары  везут  меня  в
операционную, почему я ничего не вижу? Почему не могу говорить?
     Третий голос: "Сюда, ребята".
     Мою  каталку  разворачивают  в новом  направлении,  а  в голосе  бьется
вопрос: "В какую я угодил передрягу?"
     "Разве  это не  зависит  от того, кто ты?" - спрашиваю  я  себя, и  тут
выясняется, что последнее я  как раз и знаю. Я  - Говард Коттрелл.  Биржевой
брокер, которого коллеги прозвали Говардом Завоевателем.
     Второй голос (аккурат над моей головой): "Вы сегодня  просто красавица,
док".
     Четвертый голос (женский,  очень холодный, практически ледяной):  "Твоя
оценка  для меня очень важна, Расти. Не могли  бы вы поторопиться. Я обещала
няне, что вернусь к семи вечера. Она должна обедать с родителями".
     Вернуться к  семи, вернуться к семи.  Еще вторая половина дня, может, и
ранний вечер, но здесь темно, темень, что твоя шляпа, темно, как в заднице у
сурка, темно, как в Персии в полночь, так что же  происходит? Где я был? Что
делал? Почему не сидел на телефонах?
     "Потому  что сегодня суббота,  -  шепчет внутренний  голос. - Ты был...
был...
     БАЦ.  Короткий  резкий  удар.  Звук, который мне  нравится. Звук,  ради
которого я в некотором смысле живу. Звук... чего? Удара клюшки для гольфа по
мячу, который лежит на метке. Я стою, наблюдая, как он улетает в синеву...
     Меня  хватают, за плечи и бедра, поднимают. От неожиданности  я пытаюсь
закричать. Ни  звука не  срывается с губ... ну, может, один, тоненький писк,
гораздо  тише  скрипа   колеса.  Может,  не  срывался  и   он.  Может,   мне
прислышалось.
     Меня несут по воздуху  в коконе тьмы... "Эй, только не бросайте, у меня
больная спина!" - пытаюсь сказать я, но вновь ни губы, ни зубы не двигаются;
язык  лежит  на дне полости  рта, крот,  возможно,  не просто оглушенный,  а
мертвый,  и  тут у меня возникает  ужасная  мысль,  подталкивающая к  пучине
паники: а если они положат меня не так и язык  соскользнет назад и перекроет
трахею? Я же не  смогу дышать! Именно это имеется в виду, когда говорят, что
"кто-то проглотил язык", не так ли?
     Второй голос (Расти): "Этот вам понравится, док, он выглядит, как Майкл
Болтон".
     Женщина-врач: "Это кто?"
     Третий голос, по звуку,  молодой  человек, недавний  подросток:  "Белый
певец, который хочет быть черным. Не думаю, что это он".
     Мужчины  смеются,  женский  голос присоединяется  к ним (после короткой
паузы), а меня кладут, по ощущениям, на набитый ворсом или ватой стол, Расти
отпускает какую-то  новую шутку, у него их, похоже, неиссякаемый запас. Я ее
не воспринимаю,  потому что в этот  самый момент меня охватывает безотчетный
ужас. Я не смогу дышать, если язык  перекроет  мне трахею, эта  мысль только
что буравила мне мозг,  но  теперь ей  на смену пришла другая: а что, если я
уже не дышу?
     Что, если умер? Что, если это и есть смерть?
     Все  сходится.  До мельчайших подробностей. Темнота.  Запах резины. Это
сегодня  я   Говард   Завоеватель,  уникальный  биржевых   брокеров,  звезда
"Загородного муниципального клуба Дерри", завсегдатай, как говорят на многих
полях для гольфа, разбросанных по всему миру, Девятнадцатой лунки, но в 1971
году я состоял в санитарной команде  в дельте Меконга, испуганный мальчишка,
который иной раз  просыпался с заплаканными  глазами, потому что ему снилась
оставшаяся дома собака, и я сразу понимаю, откуда мне известно эти ощущения,
этот запах.
     Святой Боже, я в мешке для трупов.
     Первый голос:  "Распишитесь вот  здесь, док. Нажимайте сильнее... чтобы
пропечаталось на всех трех экземплярах".
     Звук  ручки,  царапающей по бумаге. Я представляю себе, как  обладатель
первого   голоса    держит   папку,   в   которой   лежат   три   экземпляра
сопроводительного листа.
     О, дорогой  Иисус,  не  дай  мне  умереть! Я пытаюсь закричать,  но  ни
единого звука не слетает с моих губ.
     Но я при  этом  дышу...  не так  ли? Нет,  я не  чувствую, что дышу, но
легкие у меня вроде бы в порядке, они же не трепыхаются, не требуют воздуха,
как случается, если надолго уходишь под воду, значит, я в норме, так?
     "Только  учти, если  ты мертв, - шепчет внутренний голос, - воздуха они
требовать  не  будут,  правда? Не будут, потому что мертвым легким дышать не
надо. Мертвые легкие могут... обходиться без него.
     Расти: "А что вы делаете вечером в следующую субботу, док?"
     Но, если я мертв, как могу чувствовать? Как могу ощущать запах мешка, в
котором  лежу? Как  могу  слышать  голоса, вот и док сейчас говорит,  что  в
следующую субботу она будет мыть шампунем свою собаку, звать ее Расти, какое
совпадение,  и все они смеются. Если я мертв, почему не вышел из тела или не
окружен белым светом, о чем постоянно талдычат на ток-шоу Опры?
     Резкий  треск, словно  что-то рвется, и мгновенно я в белом  свете,  он
ослепляет,  как солнечный  луч  ударивший  в разрыв облаков в зимний день. Я
стараюсь  прищуриться,  закрыть  глаза,  но  ничего  не  выходит.  Мои  веки
неподвижны, как две скалы.
     Лицо наклоняется  надо мной,  блокируя часть света, который идет не  от
некой астральной плоскости,  а от висящих  под потолком флуоресцентных ламп.
Лицо принадлежит молодому симпатичному мужчине лет  двадцати  пяти. Выглядит
он, как  пляжные  мальчики в  "Спасателях Малибу" или "Мелроуз Плейс". Разве
что  интеллект  у  него  гораздо  выше.  Из-под  небрежно  надетой   зеленой
хирургической  шапочки торчат  черные  волосы.  Глаза  у  молодого  человека
темно-синие, какие сводят девушек с ума. На скулах россыпь веснушек.
     - Это ж надо, - восклицает он. Третий  голос.  - И впрямь вылитый Майкл
Болтон! Ну очень похож... -  он наклоняется ниже. Одна из завязок на шее его
зеленого халата щекочет мне лоб. - Безусловно. Эй, Майкл, спой что-нибудь.
     "Помоги мне!" - вот единственное, что я пытаюсь спеть, но лишь смотрю в
его темно-синие  глаза  немигающим  взглядом мертвеца; я могу только гадать,
мертвец  ли я,  неужели все так  и происходит  и каждый проходит через такое
после того, как останавливается насос? Если  я еще жив, почему он  не видит,
как мои  зрачки сужаются, реагируя на яркий свет?  Но  я знаю ответ на  этот
вопрос...  или   думаю,  что  знаю.   Они   не  сужаются.  Вот  почему  свет
флуоресцентных ламп столь болезненный.
     Завязка щекочет мне лоб, как перышко.
     "Помоги мне! - кричу я пляжному красавчику, который, возможно интерн, а
то и вообще студент. - Помоги мне, пожалуйста!"
     Мои губы даже не дрожат.
     Его лицо удаляется, завязка больше не щекочет меня,  и весь этот  белый
свет струится в  мои беспомощные  глаза, которые не  могут ни  закрыться, ни
отвернуться,  проникает  в  мозг.   Ощущение  отвратительное,   словно  тебя
насилуют. "Я ослепну, если придется долго смотреть в этот свет, - думаю я, -
и это будет счастье".
     БАЦ! Опять удар клюшки для гольфа по мячу, но не столь четкий. Хорошего
результата ждать не приходится. Мяч в воздухе... но отклоняется в сторону...
отклоняется от ... отклоняется к...
     Черт!
     Я по уши в дерьме.
     Другое лицо  попадает  в мое поле зрения. Белый халат вместо  зеленого,
над  ним  копна нечесаных рыжих  волос.  С ай-кью по  первому взгляду просто
беда.  Конечно  же, это Расти. На  лице  широкая тупая улыбка, я  называю ее
школьной  улыбкой, уместная для парня с татуировкой на здоровенном  бицепсе:
"СРЫВАЮ ЛИФЧИКИ".
     - Майкл! -  восклицает Расти.  - Парень,  ты  прекрасно выглядишь!  Это
такая  честь!  Спой  для  нас,  большой  мальчик! Порадуй  своим  сладеньким
голоском!
     Откуда-то сзади  раздается  голос дока, холодный, по всему чувствуется,
что кривляние Расти даме надоело.
     - Прекрати, Расти,  -  затем, обращаясь к кому-то еще. - Как все вышло,
Майк?
     Майк - это  первый голос, напарник Расти.  Ему  определенно не нравится
работать  с  человеком,  который  хочет  стать  Эндрю  Дайсом  Клеем,  когда
вырастет.
     - Его нашли на четырнадцатой лунке "Дерри". Не на самом поле, в кустах.
Если  бы он играл  один, если бы идущие следом игроки  не  увидели его ногу,
торчащую из кустов, муравьи обглодали бы беднягу до костей.
     В  голове опять раздается этот  звук:  "БАЦ!" - только  на этот раз его
сопровождал  другой,  куда  менее  приятный:  шуршание  кустов, в  которых я
шебуршусь крюком клюшки. Должно  быть, на четырнадцатой лунке. Все знают эти
кусты. Увитые плющом и...
     Расти  все   всматривается  в  меня,   с  неподдельным  интересом.  Его
интересует не смерть,  а мое сходство с  Майклом Болтоном. Да,  конечно, я в
курсе,  не раз и не два пользовался этим в общении с клиентками. В остальном
никакого проку. А в сложившихся обстоятельствах... Боже.
     - Кто подписал сопроводиловку? - спрашивает женщина-врач. - Казалян?
     -  Нет,  - отвечает Майк, несколько  мгновений смотрит  на меня. Старше
Расти лет на десять. Черные  волосы, тронутые сединой. Очки. Как такое может
быть? Почему  никто из этих  людей  не видит,  что я  не  труп?  - Среди тех
четверых, что нашли его, был врач. Его подпись на первой странице... видите?
     Шорох бумаг.
     - Господи, Дженнингс.  Я его  знаю. Проводил Ною диспансеризацию, когда
ковчег вынесло на склон Арарата.
     По лицу Расти видно, что шутка ему непонятна, но он все равно ржет, как
лошадь. Меня обдает запахом лука,  а  если я улавливаю запах лука,  значит -
дышу. Должен дышать, не правда ли? Если только...
     Прежде  чем я успеваю  закончить мысль, Расти наклоняется ниже и во мне
просыпается  надежда. Он что-то  заметил! Что-то заметил  и собрался сделать
мне  искусственное дыхание.  Рот  в  рот. Благослови  тебя  Господи,  Расти!
Господи, благослови Расти и его луковое дыхание!
     - НО глупая  улыбка не  меняется, и  вместо  того, чтобы приложить свои
губы к моим,  его  рука  скользит  по  моей челюсти. А теперь он зажимает ее
между большим и остальными пальцами.
     - Он  живой!  -  кричит Расти.  - Он живой  и сейчас  споет  для  клуба
поклонников Майкла Болтона из секционного зала номер четыре.
     Пальцы сжимаются  сильнее,  я даже чувствую боль, очень слабую, как при
новокаиновой блокаде, начинают двигать челюсть вверх-вниз, зубы щелкают.
     - Если она жесто-ока, она ничего не видит, - поет Расти отвратительным,
напрочь  лишенным мелодичности голосом,  от  которого  голова  Перси  Следжа
просто  бы взорвалась.  Мои зубы  сжимаются  и  разжимаются,  следуя  грубым
движениям  его  руки,  мой язык  поднимается и  падает, как  дохлая  собака,
качающаяся на волнах.
     - Прекрати! -  рявкает на него  женщина-врач. Она шокирована до глубины
души. Расти,  похоже, это чувствует, но не прекращает своего занятия. Теперь
его пальцы щипают мои щеки. Мои замороженные глаза по-прежнему смотрят верх.
     - Повернись спиной к лучшему другу, если...
     А вот  и она, женщина  в зеленом халате,  завязки шапочки болтаются  на
спине,  как у  сомбреро  Малыша Сиско,  на лбу челка,  лицо  миловидное,  но
строгое,  не красавица, однако посмотреть  есть на что.  Хватает Расти одной
рукой, ногти коротко подстрижены, и оттаскивает от меня.
     - Эй! - негодует Расти. - Не трогайте меня!
     - Тогда ты  не трогай его, -  в голосе слышна злость,  двух  мнений тут
быть не может. - Ты достал меня своими идиотскими шуточками, Расти.  Еще раз
что-нибудь выкинешь, я напишу докладную.
     - Давайте  все успокоимся,  - вмешивается пляжный  красавчик, ассистент
дока.  В голосе  тревога, словно он  боится, что  его  шефиня и Расти  прямо
сейчас вцепятся друг другу в горло. - Просто поставим точку.
     - Почему она цепляется ко  мне? - Расти еще пытается возмущаться, но на
самом деле жалобно скулит. Потом обращается к доку. - Почему вы  такая злая?
У вас месячные или что?
     Док (с отвращением): "Уберите его отсюда".
     Майк: "Пойдем, Расти. Нам надо расписаться в журнале.
     Расти: "Да. И глотнуть свежего воздуха".
     Я все слышу, как по радио.
     По  удаляющимся шагам  понимаю, что  они идут  к двери.  Расти,  сильно
обиженный,  напоследок  советует доку надевать на грудь табличку,  чтобы все
знали,  в  каком  она настроении. Мягкие  подошвы  чуть шуршат по  кафельным
плиткам, но внезапно этот звук сменяется другим шуршанием, шуршанием кустов,
которые я  гну клюшкой в  поисках  моего чертова мяча. Где он, он  же не мог
закатиться  далеко, Господи,  как  я ненавижу четырнадцатую, со всеми  этими
кустами, тут немудрено нарваться и на...
     И в этот момент меня кто-то кусает, не правда ли? Да, я уверен, что так
и было.  В левую ногу, повыше  высокого белого носка. Раскаленная игла боли,
сначала в одной точке, потом боль растекается по телу...
     ...и небытие. Да того момента, как я очухиваюсь на каталке, в резиновом
мешке, застегнутом  на молнию, и  слышу  Майка("Куда, они говорят,  его?") и
Расти ("В четвертый, я думаю. Да, в четвертый").
     Мне хочется думать, что  меня  укусила змея, но, может, потому,  что  я
вспомнил о них, когда  искал мяч. Возможно, это было насекомое,  я  же помню
только боль, да и потом, какое это имеет значение? Беда  в том, что я жив, а
они об этом не  подозревают.  Разумеется,  мне  не  повезло. Я  знаю доктора
Дженнингса,   помнится,  говорил   с  ним,  когда  обошел  их   четверку  на
одиннадцатой  лунке.  Очень милый  человек, но  рассеянный,  старый. И  этот
старикан объявил меня мертвым. Потом Расти, с его пустыми зелеными глазами и
дебильной улыбкой, объявил меня мертвым. Женщина-врач, мисс Малыш Сиско, еще
не взглянула на меня, как положено. Когда взглянет, возможно...
     - Ненавижу этого кретина, - говорит она,  как только дверь закрывается.
Теперь нас трое, только мисс Малыш Сиско, разумеется, думает, что двое: я не
в счет. - Почему мне всегда приходится иметь дело с кретинами, Питер?
     - Не знаю, - отвечает мистер Мелроуз Плейс, - но Расти - особый случай,
даже среди знаменитых кретинов. Ходячая атрофия мозга.
     Она смеется, что-то  звякает.  За звяканьем  раздаются звуки,  пугающие
меня до  смерти: кто-то перебирает  стальные инструменты. Мужчина  и женщина
слева от меня, я их не вижу,  но знаю, что они делают: готовятся к вскрытию.
Готовятся разрезать  меня. Собираются вырезать сердце  Говарда  Коттрелла  и
посмотреть, лопнула ли стенка или забился клапан.
     "Моя нога! - кричу я в собственной  голове. - Посмотрите на мою ногу! С
ней проблемы - не с сердцем!
     Возможно, мои глаза хоть чуть-чуть, но  могут  перемещаться.  Теперь  я
вижу, на  самом краю поля  зрения,  длинный  тонкий  цилиндр  из нержавеющей
стали.  Он похож  на державку  дантиста, только заканчивается не гнездом под
сверло,  а пилой. Откуда-то из  глубокого подвала  памяти, где мозг запасает
информацию, которая может потребоваться лишь в  том случае,  когда играешь в
"Риск"  по телевизору,  выплывает  название. Пила  Джигли. Используется  для
того,  чтобы срезать верхнюю  часть черепа.  После того,  как с тебя  стянут
лицо, на манер детской хэллоуинской маски, вместе с волосами.
     А уж потом они достанут твой мозг.
     Продолжается  легкое  позвякивание,  свидетельствующее  о том, что  они
продолжают перебирать инструменты. Затем что-то громко лязгает.  Так громко,
что я бы подскочил, если б мог подскакивать.
     - Хочешь сделать перикардиальный разрез? - спрашивает она.
     - Ты позволишь мне сделать его? - осторожно спрашивает Пит.
     - Да, думаю, что да, - голос доктора Сиско очень благожелательный,  она
намерена оказать услугу приятному ей человеку.
     - Хорошо, - соглашается Питер. - Будешь мне ассистировать?
     - Твой верный второй пилот, - она смеется. Смех перемещается  щелчками.
Я догадываюсь: ножницы режут воздух.
     Теперь  паника  мечется в  голове и  рвется наружу, как  стая скворцов,
пойманная  на чердаке. Вьетнам в далеком  прошлом, но  я видел  с  полдюжины
вскрытий,  которые  проводились   в  полевых  условиях,  врачи  называли  их
"палаточная аутопсия", и знаю, что собираются делать Сиско и Панчо. У ножниц
длинные,  острые  лезвия  и   толстые,  широкие  гнезда  под  пальцы.  Чтобы
воспользоваться ими,  требуется  немалая сила. Нижнее лезвие входит в живот,
как  в  масло. Затем  режет  нервный узел  в солнечном  сплетении,  мышцы  и
сухожилия расположенные выше.  Добирается до  грудины. Когда лезвия сходятся
на  этот раз,  раздается скрежет,  ребра  разваливаются в  стороны, как  две
половины бочонка, стянутые веревкой. А  ножницы, похожими пользуются мясники
супермаркетов  при  разделке  птицы,  все режут  мышцы  и кости,  освобождая
легкие, подбираясь к трахее, превращая  Говарда Завоевателя в рождественский
обед, который никто есть не будет.
     Пронзительный вой... словно включили бормашину.
     - Питер: "Можно я..."
     Доктор Сиско, как заботливая мамаша: "Нет. Возьми вот эти".  Щелк-щелк.
Демонстрирует.
     - Почему? - спрашивает он.
     - Потому что я  так хочу, - материнских ноток в голосе куда как меньше.
-  Когда будешь проводить вскрытия  сам,  Пити-бой,  будешь делать, что тебе
заблагорассудится. Но  в секционном зале Кэти Арлен первым делом  берутся за
перикардиальные ножницы.
     Секционный  зал.  Вот  мы  со  всем  и определились.  От страха хочется
покрыться мурашками, но разумеется, не тут-то было, кожа остается гладкой.
     -  Помни,  - теперь  доктор  Арлен читает лекцию, - любой  дурак  может
научиться  пользоваться доильным  агрегатом... но наилучшие результаты  дает
ручная дойка, - в ее тоне слышится агрессивность. - Понятно?
     - Понятно.
     Они собираются сделать это.  Я должен шевельнуться или вскрикнуть, а не
то они  действительно это  сделают.  Если кровь  польется или  ударит струей
после того, как лезвие  ножниц войдет в меня,  они сообразят: что-то не так,
но, скорее  всего,  будет  уже поздно. Лезвия  уже  успеют сомкнуться, ребра
будут лежать  на  моих  предплечьях,  а сердце  испуганно  пульсировать  под
флуоресцентными лампами в блестящей от крови околосердечной сумке...
     Я сосредотачиваюсь на  своей  груди. Раздуваю ее...  или  пытаюсь...  и
что-то происходит.
     Звук!
     Я издаю звук!
     Он в основном остался в закрытом  рте, но я  также могу услышать  его и
почувствовать в носу: низкое бубнение.
     Сосредоточившись, собрав всю  волю  в кулак,  я повторяю попытку, и  на
этот  раз  звук  громче, выплескивается  из  ноздрей,  как  сигаретный  дым:
"Н-н-н-н..." Звук этот заставляет вспомнить телевизионную программу Альфреда
Хичкока, которую я видел много  лет тому назад. Джозефа Коттена парализовало
в  автомобильной  аварии, и он в конце концов сумел дать им знать о том, что
не умер, выжав из себя одну единственную слезу.
     Как ничто другое, этот едва  слышный комариный писк  доказал мне, что я
живой, что я - не просто душа, пребывающая в глиняном саркофаге моего тела.
     Вновь  сконцентрировавшись,  я ощущаю,  как  воздух  проходит в  горло,
заменяя тот, что я только что выдохнул, и снова я выдыхаю его,  прилагая все
силы,  больше  сил,   чем   тратил   юношей,  когда   летом  подрабатывал  в
"Дорожно-строительной компании", очень стараюсь, потому что  сейчас я борюсь
за жизнь, и они должны услышать меня, святой Боже, должны.
     "Н-н-н-н-н..."
     - Хочешь послушать  музыку?  - спрашивает  женщина-врач. - У  меня есть
Марти Стюарт, Тони Беннетт...
     Он  вроде  бы  фыркает. Я едва его слышу, не  сразу  понимаю  смысл  ее
слов... возможно, к счастью для себя.
     - Ладно, - она смеется. - У меня также есть "Роллинг стоунз".
     - У тебя?
     - У меня. Я не такой "синий чулок", каким выгляжу, Питер.
     - Я не хотел... - он, похоже, залился краской.
     "Услышьте  меня! -  кричу  я  внутри головы,  а мои  замороженные глаза
смотрят  в  снежно-белый  свет.  -  Перестаньте  трещать, вы же  не  сороки,
услышьте меня!
     Я уже чувствую, как воздух тонкой струйкой течет по горлу, и меня вдруг
осеняет: эффект  случившегося  со мной  слабеет, но  мысли мои направлены на
другое. Может, эффект и  слабеет, да  очень  скоро отпадет сама  возможность
выздоровления. Вся  мои  силы брошены на то,  чтобы  они услышали меня, и на
этот раз они обязательно услышат, я знаю.
     - "Стоунз", значит, - говорит она. - Если только ты не хочешь,  чтобы я
сбегала за  си-ди  Майкла  Болтона  в честь  твоего первого перикардиального
разреза.
     - Пожалуйста, не надо! - восклицает он, и они смеются.
     Звук вырывается из меня, и на этот раз он громче. Не такой громкий, как
мне хотелось бы, но уже что-то. Они услышат, должны.
     И тут,  когда  я начинаю выдавливать  из носа звук, комната наполняется
грохотом гитар, а голос  Мика Джаггера, как  мяч для пинг-понга, отлетает от
стен: "Да, это всего лишь рок-н-ролл, но я его ЛЮ-Ю-Ю-Ю-Б-Л-Ю-Ю-Ю...
     - Приглуши звук! - кричит доктор Сиско, ну очень громко,  и среди всего
этого  шума мой носовой звук, отчаянная попытка  бубнить носом, конечно  же,
никто не слышит, как шепот в кузнечном цехе.
     Теперь ее лицо склоняется надо мной, и вновь я  испытываю ужас, увидев,
что глаза у нее закрыты прозрачным пластиковым щитком, а рот и нос - маской.
Она оборачивается.
     - Я раздену его для тебя, - говорит она Питеру  и наклоняется еще ниже,
со  сверкающем скальпелем  в руке, обтянутой перчаткой,  наклоняется  сквозь
гитарный грохот "Роллинг стоунз".
     Я отчаянно бубню, но толку нуль. Сам себя не слышу.
     Скальпель замирает надо мной, потом начинает резать.
     Я  кричу в  собственной голове,  но  боли  нет,  только  моя  водолазка
распадается  на  две  части,  которые  соскальзывают  по бокам. Точно так же
должна распасться и моя грудная клетка, после того, как Питер, не ведая, что
творит, сделает свой первый перикардиальный разрез, на живом пациенте.
     Меня поднимают.  Моя  голова  откидывается  назад,  и  я  вижу  Питера,
надевающего прозрачный  пластмассовый щиток. Он стоит за стальным  столиком,
на  котором  разложены  инструменты.  Почетное  место  на  столике  занимают
большущие ножницы. Лишь на мгновение попадают они в  мое поле зрения,