Геннадий Паркин

Геннадий Паркин
Тем, кто умеет дружить, посвящается





 

Господа, я Шекспир по призванию.
Мне Гамлетов писать бы, друзья,
Но от критиков нету признания,
От милиции нету житья.

А на кладбище, по традиции,
Никого и нигде не видать,
Нет ни критиков, ни милиции,
Исключительная благодать…




…Мощный динамик японского магнитофона доносил хриплую иронию от могилы Владимира Высоцкого до самых ворот Ваганьковского кладбища, когда я вошел в них впервые.

Войти-то вошел, а вот выйти… Ваганьково само вошло в мою душу да так и осталось в ней навсегда.

Согласитесь, таскать в душе целое кладбище одному все-таки тяжеловато.

* * *

Весна 1982 года началась для меня крайне неудачно. Беспроигрышный, казалось бы, вариант продажи лоху-кавказцу несуществующего в природе спального гарнитура не сработал, тот кинулся в милицию, и пришлось сломя голову лететь на вокзал, прыгать, едва ли не на ходу, в первый подвернувшийся поезд. Сперва я отсиживался в Крыму, потом слонялся по Одессе, а вскоре и в столицу занесла нелегкая.

Деньги уже были на исходе, но выручила природная коммуникабельность. Один из случайных собутыльников оказался каменотесом со знаменитого Ваганьковского кладбища, я ему чем-то пришелся по душе и, спустя пару дней, уже терся у него на подхвате.

Володя, так звали кладбищенского Родена, помог мне снять квартиру в Лионозове, гарантировал приличные бабки, крутиться за которые, правда, приходилось изрядно. В том, чем мы с ним промышляли, особого криминала не было, но, исходя из тогдашних законов, любого, кто зарабатывал тысячу-полторы в месяц, не составляло никакого труда пристроить на срок. Мы же имели гораздо больше, как, впрочем, все, кто трудился на ваганьковской ниве.

Дело в том, что Ваганьковское кладбище занимало по престижности среди московских мест последнего приюта третью позицию. После Красной площади и Новодевичьего. Но отличалось некоторой, если так можно выразиться, демократичностью. Здесь покоились те, кто не дотянул до должного номенклатурного уровня, просиживая чиновничьи кресла, а также ученые, спортсмены, литераторы и артисты, популярные в народе, но не на Старой площади. Для рядовых москвичей Ваганьково было закрыто с 1937 года, однако деньги, как всегда, делали невозможное. Бесхоз распродавался направо и налево за внушительные суммы. Все сделки строго контролировались комендантом кладбища, по совместительству главарем местной мафии. Нравы, кстати, царили простые. Предыдущего коменданта живьем сожгли в кладбищенской котельной, а потом устроили пышные похороны с венками и оркестром. Даже скинулись на памятник, плиту которого украшала предостерегающая его преемника надпись «трагически погибшему и незабвенному».

С государством здесь старались не ссориться. Территориально Ваганьково относилось к 11 отделению милиции Краснопресненского РУВД столицы. Ввиду обилия покойных знаменитостей и большого наплыва любознательных туристов на кладбище была комната милиции, где постоянно находились два дежурных сержанта. Время от времени заявлялась некая дама из ОБХСС, курировавшая, кроме кладбища, Ваганьковский рынок и обувной магазин «Башмачок» на Красной Пресне. Кладбищенские ментов не обижали. Те тоже не зарывались, поскольку каждый из милиционеров смену встречал в дымину пьяным и с полтинником в кармане. Даме-обехеэснице сообща отстегивали полторы штуки в месяц за плохое зрение, и она приключений искать не стремилась. С советской и партийной властями делился лично комендант, отправляя изрядные еженедельные пособия своему прямому начальству в управление ритуальных услуг Мосгорисполкома, откуда кое-что перепадало непосредственно аппарату главного коммуниста Москвы товарища Гришина.

С восьми часов утра Ваганьково было открыто для всех желающих. Туристы валили толпами, щелкали фотокамерами, перебегая от могилы Высоцкого к могиле Есенина, оценивающе разглядывали грандиозные склепы знаменитых булочников-миллионеров Филипповых, чесали затылки, пытаясь припомнить, кто такой Теодор Нетте, и отчаянно спорили Штирлиц или не Штирлиц покоится под гранитной плитой с надписью «полковник Исаев».

Даже в самые жаркие дни на кладбище царили полумрак и прохлада. Обширные кроны взметнувшихся в полнеба лип, тополей и берез зеленым куполом укрывали сверкающие чистотой ваганьковские аллеи, создавая торжественную обстановку некоего симбиоза мемориального комплекса со старинным, изумительно красивым парком. Поэтому окрестные пьяницы вереницей тянулись сюда со своими бутыльками и фунфыриками. Проблемы, где выпить, для них не существовало, заодно алконавты приобщались к прекрасному.

В восемь вечера ворота закрывались, стоянка автомашин перед кладбищем пустела, исчезали многочисленные продавцы цветов, ухитрявшиеся, между прочим, одни и те же букеты продавать по пять раз за день. Примерно с полчаса еще над Ваганьковым звучал перезвон пустых бутылок, которые шустрые местные старушки собирали по аллеям, да прибирала могилу сына мама Владимира Высоцкого Нина Максимовна. Ей приходилось заниматься этим ежедневно, поскольку народ буквально заваливал цветами и сувенирами своего покойного любимца, невзирая на то, что со дня смерти Высоцкого прошло уже два года. Однако к девяти часам уходила и она. Где-то около получаса ломились еще в ворота запоздавшие поклонники Есенина и того же Высоцкого, которым, просто кровь из носа, требовалось посетить могилы поэтов. Ночной сторож, дядя Дима, за три рубля и стакан водки пропускал любого. Водка почему-то оказывалась у всех припозднившихся, так что часам к десяти дядя Дима прием прекращал и ворота окончательно закрывались. Летнее солнце скрывалось за куполом Ваганьковского храма, становилось как-то непривычно тихо и спокойно. На кладбище опускалась ночь.

* * *

Примерно так все это выглядело в один из последних августовских вечеров, когда нам с Володей пришлось задержаться на работе. Выполняли срочный заказ, время поджимало и мы закончили только часам к девяти. В шесть утра предстояло провернуть весьма выгодное дельце, поэтому было решено хорошенько оттянуться водочкой и заночевать непосредственно на рабочем месте.

Ужин сервировали в комнате милиции. Отсюда хорошо просматривались ворота с окончательно отмороженным дядей Димой на лавочке, да и поить милиционеров традиционно приходилось тем, кто организовывал внеурочный сабантуй. Благо пойла хватало, у нас в мастерской как раз стоял ящик экспортной лимонной водки, подаренный одним из заказчиков.

Только приняли по первой, компания увеличилась. В дверь просунулась рыжая морда могильщика Игоря-футболиста и радостно прорычала:

— О-о, пятым буду! — а затем ввалился и сам Игорь. Опрокинув в щербатую пасть стакан и прикусив копченой колбаской, он поведал, что днем еще не подрассчитал, вырубился, а теперь, проспавшись в свежевырытой могиле, очень рад возможности подлечиться и приятно провести вечер.

Кстати, «футболистом» дразнили его не случайно, когда-то он играл в дубле московского «Торпедо», но потом сбился с панталыку, закирял и бросил гонять мяч. На Ваганьково его пристроил сторож дядя Дима, кладбищенский ветеран труда и родной Игорев папа.

Следует заметить, что бывших героев большого спорта здесь хватало. Самым знаменитым был вконец сбухавшийся хоккеист Альметов, крутились борцы и боксеры, сплошь мастера спорта, даже теннисист один окопался. Не был исключением и мой шеф-благодетель Володя, защищавший в конце шестидесятых ворота сборной Союза по гандболу и закончивший с отличием институт Лесгафта. Однако заработки каменотеса не шли ни в какое сравнение со скромной зарплатой тренера и, подальше запрятав диплом, он вбился в дружный ваганьковский коллектив.

Примерно час спустя, уже здорово датые, мы вышли покурить на свежий воздух. Прохожих за оградой почти не было, изредка проносились трамваи и легковушки, да дефилировали перед воротами две молодые особы в одинаковых джинсовых сарафанах, бросающие полные негодования взгляды на мирно похрапывающего дядю Диму. Завидев нас, они подскочили вплотную к решетчатым створам ворот и призывно замахали руками. Причем, отнюдь не пустыми. Одна размахивала двумя бутылками шампанского, вторая, правда, только одной. Другая рука ее прижимала к пышному бюсту буханку бородинского хлеба.

Сержант Коля заговорщицки нам подмигнул и, надвинув на пьяные глаза козырек фуражки, отправился на переговоры. Минуту спустя он возвратился, держа под руки обеих девчонок, хотя девчонками их можно было назвать весьма условно. Выглядели они лет на тридцать минимум. Однако дареному коню в зубы не смотрят и дам встретили на ура.

Через четверть часа, когда вздрогнув за знакомство, перешли к разговорам, выяснилось, что девочки приехали в Москву аж из Петропавловска-на-Камчатке, где обе работают офицерскими женами. Мужья стоят в боевом дозоре на дальних рубежах Родины, а им подвернулись горящие путевки в Палангу. Поезд на Вильнюс отходит только в два часа ночи, подруги и решили посетить могилу Высоцкого. А шампанское зацепили вместо цветов в шашлычной «Казбек», еле отделавшись от грузинов, пытавшихся споить их вонючим марочным коньяком.

Зачем им понадобилась буханка черного хлеба, обе объяснить так и не смогли.

По инициативе дам все дружно повалили к могиле Высоцкого. Потом пили у Есенина, у Олега Даля. Не обошли вниманием художника Сурикова и клоуна Леонида Енгибарова. За Штирлица тоже выпили. Не потому, что он здесь лежит, а просто выпить захотелось.

Под воздействием алкоголя милицию потянуло на секс. Сержант Коля поругался с сержантом Женей и поволок Наташу, так звали одну из камчадалок, к могиле знаменитой Соньки Золотой ручки, где была прелестная травяная лужайка. Сержант Женя в отчаянии ринулся искать Наташину подругу Лену, но она уже успела куда-то исчезнуть с моим шефом. Мы же с Игорем нажрались водки уже настолько, что окромя все той же водки нас ничего не интересовало.

В конце концов, с огромным трудом выпроводив Наташу с Леной за ворота, чтобы девочки не опоздали на поезд, мы впятером снова собрались в комнате милиции.

Как обычно бывает при подобном раскладе, каждый из присутствующих набрался до того уровня, когда сколько ни пей, пьянее никак не станешь. Не знаю, что по этому поводу думают психологи-наркологи, но, хотя повалено было с дюжину «лимонной», все рассуждали вполне здраво и свои действия полностью контролировали. Спать не хотелось, водки море, атмосфера душевная. Сидели, что называется, хорошо. Бог его ведает, с какого рожна, но тема возникла самая подходящая для посиделок на кладбище. Действительно, ну о чем еще можно беседовать глухой летней ночью в окружении крестов и надгробных плит, как не о покойниках, загробном мире и прочей чертовщине…

* * *

Теперь, когда солидные издания публикуют серьезные исследования всевозможных проявлений потусторонней жизни, книжные прилавки завалены литературой в духе Альфреда Хичкока, а с экранов не сходят фильмы ужасов, мистика прочно укоренилась в сознании граждан. Тогда же, в год начала упадка периода развитого застоя, на бабушкины росказни упорно закрывали глаза, редких энтузиастов, пытавшихся заняться разработкой полузапретной темы, отправляли лечиться в дурдом, а некоторые аномальные явления запросто объясняли происками западных спецслужб или заурядным мошенничеством несознательных элементов. Что интересно, народ все же подсознательно стремился соприкоснуться с тем, чего вроде бы и не существовало. Иначе просто трудно объяснить бесконечную очередь в Мавзолей, где, как ныне стало известно, свято сберегались мощи едва ли не сына Князя Тьмы.

Ваганьковское кладбище, хотя и раскинулось в самом сердце образцового коммунистического мегаполиса, каковым считали Москву обитатели кремлевских палат, тем не менее оставалось кладбищем с пятивековой историей. Здесь хоронили москвичей со времен Иоанна Грозного, а может и более ранних. Слой за слоем ложились в землю гробы, с годами гнили, разъедались червями, разрушались. Кости умерших ранее перемешивались с останками вновь погребенных, сверху наваливались оседающие могильные плиты и тяжкие мраморные кресты. Общее количество покойников никакому учету не поддавалось, да никого и не интересовало. Однако души умерших, недовольные подобным отношением со стороны потомков, иногда выходили, как говорится, за рамки и откалывали поразительные номера.

Поскольку среди нашей компании кладбищенских старожилов не было, разговор свелся к обсуждению неприглядного поведения погребенных в последние годы. Суперзвездой ваганьковских запредельных тусовок была тогда некая балерина императорских театров, покоившаяся в персональном склепе с 1904 года. Прежде за милой дамой ничего такого не водилось, но в марте восемьдесят первого произошло нечто, для нее крайне неприятное.

Олег Даль, прекрасный актер, но горький пьяница, допился до белых коней и катапультировался с седьмого этажа. Человек, говорят, был замечательный, актер превосходный, поэтому друзья и родственники сумели пробить в Моссовете разрешение похоронить его на Ваганькове. Но с местом вышла заминка. Участок, отведенный Всероссийскому театральному обществу, до предела уплотненный покойными мастерами сцены, никак не мог вместить неудачливого каскадера. Однако мудрый комендант, пересчитав врученные Олеговой вдовой денежки, нашел гениальное решение. Могилу вырыли прямо у склепа балерины, правда, полгроба пришлось, продолбив стенку, запихнуть непосредственно в ее усыпальницу. Девять дней спустя все и началось.

В одно чудесное утро белый мраморный крест, украшавший крышу балерининой обители, вдруг оказался развернутым на 90 градусов. Комендант с ходу обвинил в диверсии водителя мусоровоза, вполне способного по пьяному делу своротить крест не только на могиле, а и на куполе местной церкви. Что он однажды доказал, разнеся в щепы двери магазина похоронных принадлежностей. Мусорщик упорно отнекивался, доказывал с рулеткой в руках невозможность инкриминируемого ему деяния: комендант был уверен в обратном, поднял даже вопрос об увольнении неспособного к раскаянию грешника, что и случилось бы, не вмешайся балерина. Кроме нее, просто никто бы не додумался выкорчевать с могилы Даля мраморную доску с его реквизитами и подпереть ею дверь комендатского-кабинета.

Во избежание ненужных разговоров быстренько привели все в Порядок, а водитель был реабилитирован. Всю ночь он провел в вытрезвителе, так что алиби имел железное.

Балерина же продолжала упорствовать в борьбе за суверенитет родного склепа. Оно понятно, старопрежние люди к коммуналкам не привыкли и к чужим ногам в собственной постели относились, должно быть, с возмущением.

Спустя неделю вышеупомянутая доска перекочевала на могилу создателя русского толкового словаря Владимира Даля, отдаленного предка непутевого актера. Здесь просматривалась достаточно разумная логика балерины: если кто-то и должен потесниться, то в первую очередь родственник. «Статус кво» вновь восстановили, однако задуматься было над чем. Комендант пошел советоваться к настоятелю кладбищенской церкви отцу Прокофию. Совместно раскатав два литра «Кубанской», светская и духовная власти приступили к выполнению разработанного плана. Комендант приволок осиновый черенок от лопаты и кувалдой вогнал его в щель склепа. Пьяненький отец Прокофий в это время суетился вокруг с кадилом и бормотал под нос какие-то псалмы. Это ли подействовало, или балерина просто решила передохнуть, но вплоть до конца мая нынешнего года все было тихо. Хотя на отдаленных от церкви участках пошаливали, но особо не вредничали. Лишь однажды на голову дежурному старшине милиции опустился чугунный пальмовый лист, слегка того покалечив. Три трехметровые пальмы, отлитые в 1921 году миланскими мастерами, возвышались над могилой легендарной воровки Соньки Золотой Ручки. Чем не угодил ей заплутавший мент непонятно, но сам по себе лист отвалиться никак не мог. Ребята потом лазили специально, чтобы в этом убедиться.

* * *

Очередную вылазку императорская балерина приурочила ко дню пограничника. Вернее, к ночи накануне этого дня.

Как поведал Игорь, явившись с утра пораньше на работу, он долго не мог найти своего папу-сторожа.

Обычно, отдежуривший дядя Дима встречал отпрыска с заработанной на ночных посетителях баклажкой водки и оба приступали к опохмелке. Но в то утро традиция была нарушена. Наглухо запертые ворота и отсутствие родителя заставили Игоря почуять недоброе. Он перелез через ограду и, убедившись, что стеклянная будка, служившая дяде Диме офисом, пуста, ринулся за справками в комнату милиции. Мирно дремавшие менты сперва никак не могли понять, чего от них хочет разволновавшийся могильщик, наконец разобрались, принялись того успокаивать, но Игорь не угомонился, пока не вытянул сержантов на поиски папы Димы.

Аукая и проклиная сгинувшего сторожа все трое около часа метались по всему Ваганькову, пока Игорь, пробегая Суриковской аллеей, не услыхал вдруг подозрительно знакомый храп. Звуки доносились из стандартного мусорного бака, коими чистюля-комендант украсил все кладбищенские перекрестки. Извлеченный на свет божий дядя Дима давать пояснения отказался, потребовав сперва стакан водки. И только ахнув двести граммов «под мануфактурку», обвел спасителей неожиданно ясным взглядом и принялся крыть балерину таким ядреным матом, какого ни менты, ни Игорь отродясь не слыхивали.

В конце концов удалось выяснить следующее.

Какая-то залетная поклонница Высоцкого, возложив букет на могилу любимого барда, возжелала посетить могилку Олега Даля. Обычно ночными гидами служили дежурные милиционеры, но они, как на грех, только что повели на экскурсию к Есенину аж трех любительниц русской поэзии. Дядя Дима предложил девушке маленько обождать, но та, угрожая двумя бутылками экспортной «Пшеничной» по 0,75 литра, убедила сторожа ненадолго покинуть пост у ворот. Пальнув на дорожку, они отправились к Далю. Водку прихватили с собой, чтобы, как пояснил дядя Дима «менты со шлюхами не выжрали». Идти предстояло метров сто пятьдесят и все по интересным местам. За упокой души покоившихся по пути знаменитостей «Пшеничную» садили прямо из горла, причем девушка хлестала, как лошадь, так что дяде Диме приходилось делать непривычно большие глотки, дабы не оказаться в пролете. В результате они финишировали у склепа балерины, где Даль лежал на подселении, чуть тепленькими.

Девица с ходу рухнула на бетонный цветник и, обливаясь горючими слезами, запричитала «на кого же Олежек ее покинул», потом, углядев на белоснежной стенке склепа слово «балерина», взвыла дурным голосом и принялась поносить всех московских блядей, которые «и здесь любимому проходу не дают». Вволю наоравшись, она начала срывать с себя одежду. Дядя Дима отчего-то застеснялся, зашел за кустик, скоренько допил остаток водки и скоропостижно отъехал в страну Лимонию.

Разбудил его перезвон колоколов и невыносимо яркая вспышка света, полоснувшая прямо в глаза. Прошагавший в войну от Сталинграда до Праги, дядя Дима как-то сразу «въехал», что где-то поблизости рванули полутонный фугас, не зря же собака Рейган грозился крестовым походом. Полузабытые рефлексы заставили сторожа шустро юзануть за массивный гранитный постамент, откуда он, осторожно высунув звенящую голову, попытался оценить обстановку. Перед глазами открылась такая гнусная картина, что ужасы ядерной войны мигом отступили на второй план.

Склеп балерины флюорисцировал каким-то неземным голубоватым светом. Резко пахло озоном и горелыми спичками. Что-то невесомое тихо опустилось на дядь Димину лысину. Он машинально взмахнул рукой и поднес к глазам изящные дамские трусики, сплошь в кокетливых кружевах. Спустя мгновение с небес спланировала коротенькая, тоже кружевная, комбинация. Наверху ухало и ахало, но негромко, а как-то отдаленно-затухающе. Склеп вдруг полыхнул оранжевым светом и тотчас свечение прекратилось. Затихли и непонятные звуки, только столетние липы и клены мрачно шелестели листвой. На несколько мгновений упала кромешная тьма, но вдруг неожиданно ярко зажглись лампы осветительных мачт, стоявших вдоль аллеи. Переждав еще пару минут, дядя Дима выбрался из укрытия и, судорожно сжимая в руке единственное оружие — пустую водочную бутылку, осторожно приблизился к склепу балерины.

Абсолютно голая поклонница Даля ничком лежала поперек могилы своего кумира, широко раскинув конечности. Предметы ее туалета беспорядочно повисли на прутьях оградки, валялись в густой траве, а сумочка покачивалась на перекладине древнего православного креста, торчавшего над соседней могилой. Признаков жизни девица не подавала.

Перепуганный дядя Дима ухватил ее за плечи и принялся трясти, пытаясь привести в чувство. Однако очухалась она только тогда, когда сторож, вконец отчаявшись, саданул ей бутылкой по челюсти. Широко распахнув кошачьи глаза, девица дико заверещала и тут дядя Дима узрел, что из шатенки она превратилась в какую-то обесцвеченную блондинку. Неведомая сила подхватила его и понесла, не разбирая дороги, подальше от гиблого места. Он и сам не понял, как оказался в мусорном контейнере, где возбужденные нервы сдали окончательно, отчего сознание вновь покинуло его, теперь уже надолго.

Версия дяди Димы была принята во внимание и менты отправились осматривать место происшествия. Воротившись, они подтвердили, что вокруг склепа все разворочено так, словно там проходили танковые маневры. Но никакой девушки, а тем более нечистой силы, не наблюдается. Шмоток тоже нет, ровно как и сумочки на кресте. И вообще, они считают, что отпивший мозги дядя Дима самолично устроил весь погром, а страшную историю просто выдумал. Учитывая хронический алкоголизм сторожа, такое вполне возможно и нечего старому человеку наводить тень на плетень.

— А это что по-вашему?! — взревел хорошо опохмеленным голосом возмущенный дядя Дима, выхватив из кармана и тыча в нос старшему из милиционеров кружевные трусики.

Вещдок был тотчас исследован и извращенное ментовское восприятие действительно привело к однозначному выводу. Оказывается, дядя Дима совершил самое тривиальное изнасилование, а мистику приплел, пытаясь уйти от ответственности.

Ошарашенный ментовским беспределом, сторож обрел способность мыслить логически и ехидно пояснил, что уже тридцать лет на баб не смотрит по причине полной импотенции. Это очень заинтересовало Игоря, которому месяц назад стукнуло двадцать пять. Сын потребовал от отца разгадки природного феномена, родитель на него цыкнул и неизвестно, чем бы все закончилось, не появись в воротах кладбища суровый комендант. Родственники мгновенно прекратили склоку и предложили милиции ящик водки. Как пояснил Игорь — «не потому, что батька виноват, а чтобы, суки, не таскали».

В непорядках минувшей ночи привычно обвинили балерину. Комендант по этому поводу долго и очень эмоционально высказывался, но расследования учить не стал. Игорь привел порушенное в порядок, а трусики дядя Дима спалил в кочегарке.

После той ночи балерина не буйствовала, а может просто выходки ее оставались незамеченными, поскольку все работяги с наступлением темноты теперь обходили роковое место стороной. Но чудес хватало и без балерины.

Вообще, создавалось такое впечатление, что по ночам Ваганьково просыпалось и вело свою, независимую от материального мира « – ? – » не упустят, подчиненную неведомым нам законам и протекающую в совсем ином измерении. Охи, вздохи, стоны и всхлипы улавливал слух любого, кто шоркался по кладбищенским аллеям после полуночи. Изредка мельтешили между могил загадочные белесые силуэты. Иногда пропадала водка из многочисленных загашников, устроенных активно пьющими работягами в труднодоступных местах. И если относительно пропавшей водки могильщики грешили друг на друга, то магазин похоронных принадлежностей мог заинтересовать только покойников. А магазин за последний год пытались ограбить дважды и оба раза виновных не нашли…

* * *

Обо всем этом мы и балаболили, уютно коротая ночь в комнате милиции. Дымили сигаретами, звенели стаканами, хрустели свежими огурчиками с Ваганьковского рынка, подшучивали над Игорем, который, по словам сержанта Коли, оказался «пальцем деланным», на что Игорь весело огрызался, нисколько не обижаясь. Наблюдения за воротами давно прекратили. И то сказать, кто же попрется на кладбище, пусть даже Ваганьковское, в два часа ночи.

Идиллию прервал резкий автомобильный сигнал с улицы.

— Проверка, — недовольно пробурчал сержант Женя и, кинув в рот зубок чеснока, поплелся к воротам.

Сержант Коля дыбанул в приоткрытое окно и вдруг засуетился. Нашарив закатившуюся под стол фуражку, он с криком «Ховайте водку!» подхватился и вылетел вслед за напарником.

Мы с Игорем принялись собирать со стола пустые и полные бутылки. Володя сгреб остатки закуски в урну, помог запихать посуду в огромный шкаф, набитый почему-то березовыми вениками, и мы чинно расположились на стульях, уткнув носы в прошлогодние газеты, кстати подвернувшиеся под руку во время уборки.

Минуту спустя раздался визгливый скрип отворяемых кладбищенских ворот и сдвоенное урчание «волговских» моторов. Это мне очень не понравилось и заставило развернуться лицом к окну. Увидев, как на территорию въезжают одна за другой сразу две черные «Волги», я начал потихоньку трезветь.

Встречаться с какими бы то ни было проверяющими мне не светило. На кладбище я отирался нелегально, хотя все об этом прекрасно знали. Наличие документов с московской пропиской никакой роли здесь не играло, работодатель — в случае со мной, Володя — полностью отвечал за своих людей перед комендантом, с ментами все было увязано и они вопросов не задавали. О комплексных моссоветовских проверках, плановых муровских налетах и сверхплановых акциях КГБ нас обычно предупреждали загодя. Пока власти шерстили кладбище, лишние люди, вроде меня, коротали время в уютной пресненской шашлычной «Домбай» или шли пить пиво на Ваганьковский рынок.

Но иногда в отлаженном механизме коррупции что-то не срабатывало и проверка обрушивалась, как снег на голову. Тут уж каждый выкручивался, как умел, свято соблюдая сицилианский закон «omertta». Попался — молчи и жди, тогда выкупят. Откроешь рот, здесь же, на Ваганькове и похоронят. Кого с оркестром, а кого тихо и незаметно, без занесения в книгу регистрации.

Свято чтя традиции, я шепнул Володе, что обрываюсь и выскользнул из дежурки. Уходить, далеко не стал. Метрах в двадцати была удобная лавочка, откуда хорошо просматривалось все пространство от ворот до церкви, на ней я и пристроился. Густой кустарник надежно прикрывал меня от ненужных глаз, я же отлично мог видеть и слышать все происходящее.

«Волги» неспешно развернулись у начала центральной аллеи и подкатили к распахнутой двери дежурной комнаты милиции. Серия ММГ на номерах машин и антенны радиотелефонов прямо указывали на принадлежность прибывших к лубянскому ведомству, а вылезшие из машин и окружившие милиционеров мужики прям-таки излучали своим видом наследие железного Феликса. Вот только трое из них были для оперативников явно староваты и передвигались как-то вальяжно-начальственно.

В ночной тишине слышен был каждый шорох, поэтому все слова долетали до меня исключительно четко. Визитеры тщательно изучили милицейские удостоверения, связались с 11-м отделением и потребовали подтверждения личности сержантов Коли и Жени, списали данные Володи и Игоря и также перепроверили их через свой гебешный ЦАП. Провели индентификацию личности абсолютно невменяемого дяди Димы, но, вопреки всяким правилам, приказали Игорю отвести отца в сторожку и уложить спать. Это уже никак не походило на действия проверяющих и заставило меня насторожиться. Было похоже, что комитетчики заявились на Ваганьково из каких-то своих соображений.

Тотчас резкий руководящий бас подтвердил мои сомнения.

— Вам, граждане, — прозвучали фамилии Володи и Игоря, — надлежит присутствовать в качестве понятых при эксгумации трупа гражданки Федоровой, а вы, товарищи сержанты, проследите, чтобы на территории кладбища не было посторонних. Наш сотрудник побудет с вами у ворот.

Один из чекистов подошел к «Волге», приоткрыв дверцу, повозился с радиотелефоном, что-то сказал и, почти мгновенно, в ворота въехал защитного цвета микроавтобус «УАЗ». Из кладовой приволокли ломы и лопаты, закинули инструмент в «УАЗик» и принялись рассаживаться по машинам. Через минуту возле дежурки остались только сержанты и прикрепленный к ним гебешник.

Вместо того, чтобы тихонько свалить в мастерскую и улечься спать, я, как последний идиот, покинул безопасную лавочку и, осторожно ступая, двинулся в обход освещенных мест к колумбарию, неподалеку от которого находилась могила вышеупомянутой гражданки Федоровой…

* * *

Обычно на Ваганькове знали всю подноготную «своих» покойников, черпая информацию из всевозможных сплетен и слухов, возникающих после смерти любой знаменитости, анализируя, кем и как посещаются могилы, чутко внимая пьяным излияниям родных и близких, а порой и недругов, приходящих полюбоваться на своих усопших врагов. Мертвые сраму не имут, как сказано в священном писании, а потому живые особо не стесняются выдавать порой такие подробности о почивших в бозе друзьях и родственниках, что поневоле начинаешь разочаровываться в человечестве. Почти всегда со временем складывается достаточно достоверная история жизни любого покойника, какой бы тайной ни была она окутана в те дни, когда он еще топтал ногами грешную землю.

Иногда все тайны раскрываются сразу после смерти, чаще, особенно если сама смерть была загадочной, для выяснения истины требуется достаточно долгий срок.

Скромная могила когда-то очень популярной киноактрисы Зои Федоровой терзала любознательные ваганьковские умы уже почти год, поскольку эта таинственная смерть не очень-то вписывалась в привычный порядок перехода человека в мир иной. Жизнь ее олицетворяла пережитую страной эпоху настолько полно, что возьмись описать биографию актрисы граф Толстой, получился бы грандиозный роман о России середины двадцатого столетия.

В тридцатые годы, особенно после выхода на экраны фильма «Подруги», юная Зоя Федорова была народом и лично товарищем Сталиным очень любима и исключительно знаменита. Слава ее перед войной чуть было не позволила ей затмить на звездной карте советского кино сексуально-идеологический символ СССР Любовь Орлову. Помешала война. Многочисленные поклонники восходящей кинозвезды отправились бить фашистов, фильмы почти не снимались, а поездки на фронт с концертной бригадой «Мосфильма» творческий рост отнюдь не стимулировали.

Помотавшись между линией фронта и хлебным городом Ташкентом, к концу сорок третьего года Зоя осела в Москве. Несмотря на ожесточенную схватку с лютым ворогом, некоторая часть москвичей и гостей столицы жила-поживала совсем неплохо. Скрытые глухими шторами светомаскировки, весело сверкали люстры «Националя» и «Метрополя», где рекой текло шампанское, ухали барабаны джаз-оркестров, суетились груженные деликатесами официанты — в общем, кинозвезде было где и с кем нескучно провести время. Может, все бы обошлось, отвечай она взаимностью только советским почитателям, но Зоя, в поисках очередного героя своей мечты, ухитрилась изменить Родине. Комсомолка влюбилась по уши в наймита империализма, а именно в военноморского атташе посольства США. Архивы КГБ конечно хранят подлинную историю этой удивительной любви, но я тех материалов не читал, поэтому подробностей не знаю. Зато точно знаю, что птица Зонного счастья, так и не успев насладиться эйфорией свободного парения, грудью врезалась в гранит соцреализма осенью сорок четвертого года.

Забеременевшую от американца киноактрису упекли на долгие десять лет по статье с очень ужасным номером. В заключении она родила дочь, которую назвала Викторией, намекнув тем самым на уверенность в скорой победе над фашизмом, а может, и над превратностями собственной злодейки-судьбы.

После смерти отца народов опальная актриса вновь воротилась в Москву, но былой популярности, естественно, не вернула. Друзья помогли получить ей московскую прописку и ангажемент на «Мосфильме». Однако блеклое существование на мизерные доходы от эпизодических ролей не шло ни в какое сравнение с праздничной феерично

Подробная информация на печать флаеров ссылка.